Как-то раз из Новосибирска позвонила мама. Учитывая, что мы в ссоре, я подумал, что раз уж она решила мне позвонить, значит, случилось что-то серьёзное.
Бабушка уже болела и не вставала с постели. Мама была сильно встревожена и рассказала, что Машка, любимая кошка бабушки, куда-то исчезла. Для мамы, по её собственным словам, это был плохой знак. Для меня – тем более.
Через какое-то время из-под дивана в бабушкиной комнате потекла кровь. Кошку нашли там – она разорвала себе зубами живот. Моя мама, в отличие от меня, никогда не была склонна к мистицизму, но эта история даже её заставила поверить в знаки. Она сказала, что бабушка умирает, и просила меня срочно приехать.
Я постарался как можно скорее вылететь в Новосибирск. Приехав, застал бабушку очень слабой, она уже не могла говорить. Приходилось общаться жестами. За бабушкой ухаживала медсестра из больницы, сменив жену брата.
Бабушка уже несколько дней ничего не ела – её пытались покормить, но организм пищу не принимал. Из Москвы я специально привёз красной и чёрной икры и по бутылке красного и белого вина – то, что она всегда любила. Я попытался накормить бабулю, и у меня получилось. Почему-то на тот момент я посчитал, что ей это было нужно. Ей стало заметно лучше, а главное, отторжения не было. Медсестра была удивлена и сказала, что, видимо, у нас с бабушкой очень прочная связь, раз привезённая мною еда нормально усвоилась. Но это значит, что на этом всё.
Я обнимал и целовал бабушку, понимая, что прощаюсь с ней.
На следующий день у меня должен был быть концерт в «Метелице», и бабушка постоянно указывала на часы, что висели у неё над головой, намекая, что мне нужно лететь. Позже, когда мы остались одни, она знаками дала мне понять, что у неё под подушкой спрятано что-то важное для меня. Запустив туда руку, я достал потрёпанную чёрно-белую фотографию. На снимке оказался мужчина с колли на фоне нашего роддома. На обороте значилось: «День рождения сына» и стояла дата: 20 мая 1975 года. Это была единственная фотография Владимира, моего настоящего отца. Она до сих пор хранится у меня.
В тот же день я сел в самолёт авиакомпании «Сибирь» – мне помогли организовать перелёт. Я успел прибыть в Москву вовремя и отработать концерт. Буквально в этот же день пришло известие о смерти бабушки. Я сразу позвонил своему другу Генке Сапогову, владельцу сети цветочных магазинов и сказал: «Ген, нужна тонна гвоздик». Когда я полетел обратно в Новосибирск, мы погрузили в самолёт двенадцать коробок гвоздик. Багажное отделение было забито до отказа. По прилёте компания «Аэрофлот» предоставила транспорт из аэропорта до моего дома, за что я ей безмерно благодарен.
Увидев, сколько народу собралось на похороны, я не поверил своим глазам. Здесь была, наверное, половина Новосибирска. Присутствовал даже Александр Карелин – давний друг нашей семьи, на дне рождения которого в ресторане «Восток» я когда-то выступал. В Новосибирске мою бабушку любили все. Дорога от нашего дома на Новой Заре до самого кладбища была устлана цветами. Поскольку мы с мамой старались лишний раз не пересекаться, то заранее условились, что она поедет на кладбище, а я займусь организацией поминок.
У моей бабушки всегда было лёгкое отношение к смерти. Она любила повторять: «Когда умру, даже не вздумайте плакать на моих похоронах. Чай не в ад провожаете. Лучше пойте мои любимые песни». Мы так и поступили: по старому обычаю, на два дня закрылись в караоке-баре. И пели. Люди не могли понять, что мы там празднуем, а когда узнали, что это были поминки, раскрыли рты от удивления.
Моя бабушка ушла так же, как и прожила свою интересную и насыщенную жизнь, – легко и весело. Она навсегда останется в моём сердце.
От бабушки мне передалось спокойное, философское отношение к смерти. Я отдаю себе отчёт, что человек смертен, и что, как говорится, «все мы там будем». Конечно, страшно, когда родители хоронят детей. Страшно, если человек умирает, мучаясь от боли. Но я считаю, что всегда нужно бороться до конца, особенно если дело касается здоровья. Если человек опускает руки, перестаёт верить в свои силы, он очень быстро сгорает.
В Новосибирске у меня есть подруга Верка; её профессия называется труднопроизносимым словом «танатокосметолог». В переводе на русский – визажист для мёртвых, который заботится, чтобы люди, уходящие в мир иной, выглядели на похоронах достойно. Это высокооплачиваемая профессия. Тогда за хорошо сделанный грим, если не ошибаюсь, платили 10000 долларов.
Помню, приходил к Верке в «гримёрку», и пока она занималась своей работой, мы выпивали и говорили за жизнь. На ногах хрустели бахилы, а вокруг невкусно пахло формальдегидом… Верка была не только интересным, но и состоятельным человеком – владела четырьмя частными домами в Новосибирске. Как-то раз я пошутил: «Верка, не хочешь в Москву? У нас мрут быстрее, станешь ещё богаче». Она засмеялась: «Далась мне твоя Москва! Здесь по пять штук в день дохнут».
Извините – лихие девяностые…
Я люблю кладбища; считаю что кладбище – самое спокойное место в мире. Можно остановиться у ограды, в приятной тени большого дуба, присесть где-нибудь на могилке, выпить своё и подумать о сокровенном. И никто тебя не побеспокоит – у мёртвых свои заботы. Но вот хоронить людей мне не по душе, а делать это приходилось довольно часто.
Хорошо помню день, когда я хоронил сразу двоих людей – Юрия Айзеншписа и своего пластического хирурга Евгения Борисовича Лапутина. Это было тяжело (ребята, земля вам пухом).
Юрий Айзеншпис – прекрасный человек, он сразу проникся ко мне симпатией, помогал мне; он был и остался мне другом. Однажды он позвонил Элле и сообщил, что сегодня в «Метелице» состоится первый концерт Димы Билана – его нового подопечного, тогда ещё никому не известного. Айзеншпис сказал, что это очень талантливый и многообещающий артист и что мы сразу это поймём, стоит только нам услышать его песни. Он попросил, чтобы я пришёл и объявил выход нового молодого исполнителя.
Вспоминаю, как мы с Эллой сидели за столиком в «Метелице» и слушали выступление Димы Билана. Он пел одну из своих первых песен, «Капелька крови», которая была ещё до «Ночного хулигана» – хита, взорвавшего эфир. Мне понравилось, как он поёт – это звучало живо, простодушно и трогательно. Когда он закончил, я громко закричал: «Браво!!!» Народ в «Метелице» пару секунд сидел в недоумении – всё-таки заведение серьёзное, дорогое, сама атмосфера настраивала на пафосный и надменный лад. Но увидев мою реакцию, все тоже стали кричать «браво» и аплодировать.
В скобках замечу, что никогда не испытывал ревности к начинающим молодым артистам, чем, по-моему, грешат многие наши звёзды. Я считаю Диму действительно талантливым человеком, и я в тот же вечер прямо ему об этом сказал. Мне кажется, он был счастлив. С тех пор мы поддерживаем хорошие отношения.
Юрий Айзеншпис одно время был продюсером группы «Динамит». Я тогда был рад любой возможности выступить на любой сцене нашей любимой Москвы, и как-то перед большим концертом в Парке Горького, где было много разных исполнителей, он предложил мне выйти на сцену и спеть. Я обрадовался: «Конечно, не вопрос!» После этого ребята из «Динамита» на меня обиделись – оказалось, что Айзеншпис поставил вместо них меня. Мне стало как-то неловко, и я спросил: «Юра, зачем же вы так?» Он ответил: «Я же тебе обещал. А мои подождут». Великий был человек.
На похороны я надел чёрный балахон до пола. В нём было два глубоких кармана. Элла спрашивала, зачем они, и я объяснял: «Как зачем? Как раз две бутылки водки войдут». Карманы пригодились – день выдался тяжёлым. Юрия Айзеншписа в последний путь провожали все, кто считал себя причастным к нашему шоу-бизнесу. Толпа была немаленькая. Поскольку карманы моего балахона были сильно оттянуты, я почти ничего не помню, кроме шума ветра и гула голосов, и ещё стука сухих земляных комьев о гробовые крышки.
Помню, откуда-то вдруг возникала куча фанатов с просьбами сфотографироваться со мной. Я сказал: «Ребят, вы с ума сошли? Похороны же идут». Но они ничего не понимали и не оставляли меня в покое.
Кстати, в этом же балахоне я потом выступил у Вадима Такменёва на шоу «Ты – Суперстар!» в 2007 году с песней «Улетаю» группы «А-студио». Что поделать – у нас, артистов, и такое бывает: в чём хоронили, в том и выходим на сцену.
В тот же день были похороны Евгения Борисовича Лапутина – гениального пластического хирурга, писателя и просто замечательного человека. Он создал несколько произведений, в том числе роман «Мои встречи с Огастесом Кьюницем», высоко оценённый критиками.
Одно время Лапутин занимался нейрохирургией и работал в институте имени Склифосовского. Позже стал изучать эстетическую медицину, написал огромное количество трудов на эту тему и был признан лучшим пластическим хирургом Москвы.
Я познакомился с Лапутиным с подачи Сергея Майорова. Забегая вперёд, скажу, что после болезни я стал весить 140 килограммов и прошёл несколько липосакций. В то время в России операции по удалению лишнего жира только входили в практику, врачам не хватало опыта, и нередко бывали смертельные случаи – например, одному из пациентов проткнули лёгкое. Решиться на липосакцию означало пойти на большой риск, но что-то мне подсказывало, что такому человеку, как Евгений Борисович, я могу доверять, и лёг на операцию в клинику «КЛАЗКО», где он тогда работал. Майоров посвятил этому целую программу – почти весь ход операции был заснят. Так мы подружились с Лапутиным, и он стал приходить на мои выступления.
Моя первая липосакция прошла успешно, но, очнувшись после наркоза, весь обмотанный бинтами, я вдруг обнаружил, что у меня забинтован ещё и член. Первая мысль была: с липосакцией всё понятно, но член-то тут причём? Мне стало страшно. Я не знал, что думать. Мне что, увеличили его? Или укоротили? Или, может быть, удалили совсем? Или удалили случайно, а потом пришили обратно? Или пересадили чужой, а мой пришили кому-то другому? И самое главное, зачем всё это? Устав путаться в вариантах, я выбежал в коридор и стал звать медсестру. Медсестра с невозмутимым видом сказала, что Евгений Борисович на выходные уехал на дачу. И сразу добавила, что дозвониться ему не получится, потому что он на это время обычно отключает телефон. Меня мучил вопрос, что сделали с моим членом. Медсестра была не в курсе. Приготовившись к самому плохому, я стал разматывать бинты. Медсестра запретила мне это делать, велела вернуться в палату и спокойно дожидаться врача… Спокойно! Легко сказать… Три дня до приезда Лапутина прошли, как в аду. Я не находил себе места, не ел, не пил и не спал.
Наконец Евгений Борисович вернулся, и кошмар закончился. Оказалось, что, проводя липосакцию, он обнаружил, что у меня фимоз, и решил избавить меня заодно и от этой патологии, чреватой множеством опасных осложнений. Моя благодарность ему безгранична.
Осенью 2005 года Евгений Борисович Лапутин был убит. В день своей смерти он позвонил мне и сказал: «Сашка, я тебя очень сильно люблю». Тут что-то явно было не так. Я спросил: «Что случилось?» Но он положил трубку.
Вечером его не стало.
Тему смерти и похорон завершу историей про свою кровать. У меня есть огромная кованая кровать, которую мне делали по моему эскизу в течение двадцати пяти лет… Эту кровать я однажды увидел во сне, ясно и чётко, во всех деталях, и мне захотелось воплотить этот прекрасный сон в реальности. Сразу скажу: кровать шикарная, высокая, размер два двадцать на два двадцать, весит чуть ли не тонну, увита железными листьями и гроздьями винограда. А наверху виноградный вензель. Очень тонкая работа… Но в изголовье до сих пор не хватает заветного вензеля – мне его никак не могут приковать, потому что я постоянно переезжаю с квартиры на квартиру и кровать всё время приходится разбирать.
Однажды я вместе с грузчиками по частям заносил кровать в подъезд дома, где снимал очередное жильё. Проходя мимо лавки, где сидели несколько очень бдительных бабулек, я услышал тихий голос: «Петровна, смотри, вот Шурочка молодец – заботится о будущем, уже оградку себе приготовил». Держа ногой подъездную дверь, я услышал их разговор и не мог смолчать: «Какая ещё оградка? Это же моя кровать!» Бабули за словом в карман не полезли: «Где кроватка, там и оградка!» На это я не нашёлся, что ответить – звучало слишком весомо. И вдруг меня осенило: а ведь отличная идея! Пусть любимая кровать останется со мной навсегда! Тем более изножье очень похоже на низкие кованые воротца – прямо как вход на могилу.
Главное, чтобы её успели закончить, прежде чем я перееду навсегда.
После смерти бабушки к маме из Алматы переехала моя племянница Юля. С тех пор они живут вместе, и я считаю, что это хорошо, потому что иначе мама осталась бы совсем одна, а это для неё было бы тяжело. Пока была жива бабушка, я ещё посылал какие-то деньги из Москвы, но потом перестал это делать совсем. Так получилось, что все эти годы, что мы с мамой были в ссоре, я жил в своё удовольствие, пьянствовал и тусовался, а мама с Юлей в Новосибирске вынуждены были каким-то образом выживать.
Мне не хотелось бы на страницах этой книги углубляться в подробности долгой истории примирения с мамой. Я считаю, что это очень интимный момент нашей общей биографии, возможно, до сих пор не до конца понятный нам обоим. В своё время эта история стала медийным поводом – дошло то того, что маму на лестнице у дверей её квартиры караулили люди с камерами. Один раз они забрались даже на козырёк подъезда. Всё это произошло не без моего содействия и участия – мне тогда казалось, что таким способом будет легче всего достигнуть примирения. Но законы жизни отличаются от законов шоу-бизнеса, поэтому на деле вышло всё наоборот. Мама по характеру человек очень закрытый и всячески избегает публичности, поэтому такие действия напугали её и в итоге ещё сильнее отдалили нас друг от друга. Мне жаль, что так произошло, что я поддался искушению и решился на этот легкомысленный и неосторожный шаг. С тех пор никаких камер и телевизионщиков не было.
Я очень рад, что сейчас ситуация изменилась, и нам всё-таки удалось достигнуть примирения. Произошло это совершенно спонтанно, во время одного из туров по городам Сибири. Мы ехали из Томска в Барнаул; Новосибирска в туре не было. В автобусе я спал, а проснувшись, увидел на коленях букет цветов. В окне был мой дом. В этот момент я услышал колокольный звон – за время моего отсутствия у нас во дворе построили храм. Все хором сказали мне: «Иди к маме». А мой будущий продюсер Паша Депершмидт добавил: «Наконец-то без камер».
Вот так всё и случилось – просто, быстро и душевно. А самое главное – без чужих глаз и глупых домыслов. В детали вдаваться не хочу. История нашего конфликта и так обросла кучей ненужных подробностей, не имеющих никакого отношения к действительности. Теперь у нас всё хорошо – и нам обоим этого вполне достаточно. Возможно, у каждого из нас в глубине души остались вопросы друг к другу, сохранились следы старых обид. Но важно, что плотная граница отчуждения преодолена, и между нами снова установился контакт, появилась надежда на взаимодействие и понимание. Двадцать пять лет – слишком долгий срок, и у нас накопилось многое, что мы хотели бы друг другу сказать. И теперь мы готовы говорить и слушать. И стараемся уважать и беречь друг друга.