Можно себе представить, что это был за отход, в начале светлого дня и на глазах у противника, – он немедленно бросил свою истребительную и бомбардировочную авиацию на наши отходящие части. Авиация противника гонялась за каждой упряжкой, повозкой, за каждым человеком. Лётчики-фашисты, я бы сказал, “развлекались”, преследуя нас. Я выпроводил свою батарею, сам выехал последним, и вот тут я испытал на себе лично это “развлечение” фашистских лётчиков. Подо мной был верховой конь белой масти по кличке Орёл. Когда я выехал в поле, за мной и началась охота не только истребителей, но и бомбардировщиков. Пришлось бросить коня, но он был так привязан ко мне, что бегал за мной, как самая привязанная собака. Видишь, летит на тебя самолёт, сейчас же ложишься куда-либо под копёнку, смотришь – и Орёл тут же стоит, а это значит, ожидай пулемётной очереди в лучшем случае, а то гранату или 50-килограммовку. Так надо мной “развлекались” около двух часов.

В болоте застряло одно орудие, а заехал расчёт этого орудия в болото, спасаясь от авиации противника. Была убита одна из лошадей и перебито дышло. Орудие вытащили и в Белый Колодезь выступили только ночью. Чтобы двигаться дальше, нужно было исправить дышло, требовалась электрическая или автогенная сварка, нам подсказали, что на сахарном заводе имеется и то и другое, пришлось побеспокоить администрацию завода. Когда я пришёл на квартиру к главному инженеру завода, разбудил его и объяснил цель своего посещения, он мне ответил, что это его не касается. Пришлось под силой оружия заставить найти сварщика и сделать нам всё необходимое. В наказание мы взяли на заводе двух хороших лошадей.

С наступлением утра авиация противника опять начала наше преследование, особенно массированный был налёт при подходе к Ольховатке[86]. Мы с политруком Куликовым каким-то чудом уцелели, самолёт зашёл с целью нас бомбить, мы слезли с лошадей и легли прямо на дороге, выбирать место было некогда, т. к. прямо на нас летит бомба, с нами же лёг лейтенант-пехотинец, при приближении бомбы лейтенант не выдержал, подскочил и побежал. Мы с Толиком обнялись и “притёрлись” носом к земле, бомба пролетела над нашими головами и разорвалась в 10 метрах от нас, и мы услышали крик лейтенанта. Побежали к нему, а он уже бьётся в предсмертной агонии. У него оторваны обе ноги по самый таз.

Собрав орудийные расчёты батареи, мы двинулись дальше. Выезжая за Ольховатку, мы встретились с маршалом Советского Союза тов<арищем> Тимошенко. Он приказал вернуться в Ольховатку и занять ОП на северной окраине. Ольховатка расположена в глубокой впадине. С наступлением утра следующего дня мы увидели следующую картину: с запада, юго-запада и даже юго-востока Ольховатка окружена танками, бронетранспортёрами, орудиями [противника] различных калибров. Присмотрелись получше, оказалось: стволы кривые, танки и бронетранспортёры – фанерные, среди них было и несколько боевых машин, но противник не предпринимал пока что активных действий. С наступлением темноты мы двинулись в направлении Волоконовки.

В Волоконовке находился винно-водочный склад, и вот одна отступающая пехотная часть обнаружила это, и там образовалась повальная пьянка, пришлось сделать ложную тревогу – произвести несколько артиллерийских выстрелов и пустить слух, что в Волоконовку входят танки противника. Это возымело своё действие, пехотную часть пришлось выдворить из Волоконовки, а водку и вино – принять меры к уничтожению.

Я решил двигаться через Песчаное, где мы праздновали 24-ю годовщину Великого Октября. Подъезжаю к дому, кругом всё закрыто, даже оконные ставни, начинаю стучать, слышу, робко окликает женский голос: “Кто там?”, я отвечаю: “Это я, седой дед”, – слышу взволнованный голос: “Батюшки, к нам Иваныч приехал!” – это была невестка хозяина. Открыла калитку, захожу в дом, а там пир горой – прощальный ужин, два сына и зять хозяина уходят с нашими отступающими частями. Пригласили и нас на пол, “застолье” было расположено на полу в горнице. Приятной и радостной была встреча, но омрачалась тем, что мы опять отступаем. Мы твёрдо заверили, что это расставание будет ненадолго. Тут подошли соседи и уже распределили солдат на ночлег, но я заявил, что мы должны двигаться дальше и ночевать не останемся. Как выяснилось впоследствии, только мы вышли из Песчаного, как туда ворвались немецкие танки.

В Бол<ьшой> Халани нашей дивизии не оказалось, разведчики всю ночь разыскивали и не могли найти. Отдохнув, с наступлением рассвета мы двинулись в направлении р<еки> Оскол в Чернянку. Выехав на большак, мы увидели [что] между Яблоновом и Лозным по ту сторону балки ходят немецкие танки. Я приказал дивизиону спуститься в балку слева, по которой протекает р<ека> Халань, и двигаться в направлении Чернянки, а сам с группой разведчиков направился в Лозное. Въехав на северо-западную окраину Лозного, мы спешились и стали выяснять, кто же есть в Лозном, а там даже и жителей не было. В это время из балки на юго-восточную окраину выскочили пять-шесть мотоциклистов противника, мы были на виду друг у друга. Первоначально обменялись любезностями: “Русс, Иван, иди сюда”, а с нашей стороны: “А ты, фриц, видал вот это…” Потом последовали автоматные очереди, и мотоциклисты немедленно скрылись. Мы начали спускаться в Прилепы, там нас должен был ожидать дивизион. Откуда ни возьмись вдруг появился совершенно один начподива[87] тов. Урьев. Я ему доложил о событиях вчерашнего дня, спросил, где находится дивизия, и [сказал] что я с дивизионом двигаюсь в направлении Чернянки, чтобы перебраться через р<еку> Оскол. Он мне ничего не ответил, а приказал немедленно выдвинуться с батарей в Лозное и стать на противотанковую оборону. Я ему заявил, что приказание его выполнить не могу, потому что наших войск каких-либо частей или подразделений совершенно нет, подвижных групп противника тоже нет, а главное, единственная переправа через реку Оскол в Чернянке может быть с минуты на минуту взорвана, и тогда придётся бросать дивизион. После этих доводов он не стал настаивать на своём приказании и так же таинственно исчез, как и появился.

Мы спустились в Прилепы, соединились с дивизионом и двинулись в Чернянку, где нас уже ожидал с нетерпением офицер связи с приказанием комдива: переправиться через р<еку> Оскол и занять ОП на противотанковую оборону в НСП Волотово, а потом через два-три дня переместиться в укреплённый район НСП Круглое и там с наличным составом укрепрайона занять твёрдую оборону, а вообще двигаться в направлении Острогожск, Лиски. И действительно, только что мы переехали на восточный берег р<еки> Оскол, как была подана команда о взрыве моста, там сидели сапёры и ожидали этого. На полпути между Чернянкой и Волотовом нас настигла авиация противника, и чем она нас бомбила? – бочками из-под горючего, наполненными камнями, металлическими боронами и другой дрянью, своего рода развлечение немецких лётчиков.

Два дня прошли спокойно, на третий день появилась авиация противника, а на южной окраине стан<ции> Безгинка, что южнее Волотова, появились танки, порядка тридцати-сорока машин. Я приказал дивизиону сниматься и срочно двигаться в укрепрайон Круглое. Прошло более тридцати лет с тех пор[88], а я до сего времени слышу вопли отчаяния, безысходности жителей Волотова. Это были душераздирающие вопли народа. Второй год приходилось отступать, почти теми же дорогами, и вот первый раз пришлось встретиться с таким отчаянием и безысходностью жителей, которых мы оставили под временное угнетение ненавистного врага – немецкого фашизма.

При выходе из Лубяного мы видели, как противник шёл вслед за нами большой колонной, но повернул на Староуколово, как бы охватывая нас с северо-запада; голова этой колонны уже втягивалась в Репьёвку. Я не удержался от соблазна, приказал сбросить три орудия с передков и открыть огонь по голове колонны, и [мы] видели, как и противник отцепил несколько орудий от тягачей и открыл ответный огонь по нашим орудиям. Эта дуэль могла бы продолжаться, но появилась авиация противника, и нам пришлось уходить.

Мы вступили в укрепрайон Круглое. Это был действительно укреплённый район, были построены дзоты, капониры, район был обнесён противотанковым рвом, через танковый ров был переброшен небольшой мостик, далее всё было заминировано, но в укрепрайоне не было никаких частей и подразделений и, конечно, никакого вооружения, больше того, в самом НСП Круглое почти что не было жителей, а какие остались, заявили, что наши войска ушли три дня тому назад. ОП дивизиона мы заняли на западной окраине укрепрайона с расчётом вести противотанковую оборону, с этих ОП открывалась видимость на 180 градусов. Несколько часов прошло спокойно, что дало возможность немного отдохнуть и людям, и лошадям. И вот появилась бомбардировочная авиация Ю-88[89] и начала бомбить противотанковый ров правее нас, это значит, что нужно было ожидать вскорости появления танков; и действительно, как только улетела авиация, показались танки, шли по опушке леса как бы ощупью, принюхиваясь. Дуэль произошла скоро: четыре танка закрутились на месте, остальные попятились назад и скрылись за лесом. Я тогда командую “отбой”, но не успели мы выехать из Круглого, как прилетела бомбардировочная авиация противника и жестоко бомбила весь населённый пункт. Были убиты четыре лошади, убито одно орудие, человек восемь солдат из орудийных расчётов было ранено. Я верхом на лошади стоял за одним домиком – он был железом крытый, с противоположной стороны дома разорвалась авиабомба, взрывной волной с дома была сорвана крыша и отброшена метров на пятьдесят, нас с Орлом засыпало песком и опилками. Мы долго чихали, выбрасывая из себя грязь.

В НСП Шубное[90] авиация противника ещё раз нас бомбила, но всё обошлось благополучно, т. к. авиацию больше привлекло стадо скота, которое угоняли в тыл колхозники. От этого стада ничего не осталось, даже трудно было проехать, вся дорога была усеяна трупами животных.

Я выслал вперёд разведку, которая, въехав на западную окраину Острогожска, обнаружила трупы наших красноармейцев с отрубленными головами, в это время нас встретил офицер связи и сообщил, что Острогожск занят противником и что дивизия находится северо-западнее Острогожска в НСП Терновое. В Терновое прибыли поздно ночью.

Не помню сейчас название НСП, выезжая из которого, мы нагнали одиночную подводу: приличная, на рессорах бричка, прекрасный конь запряжён, вот этот конь и привлёк моё внимание. Седоками на бричке были мужчина средних лет и молодая девушка. На бричке были мешки, ящики, а сзади был приторочен бидон, в чём возят молоко. Я предложил мужчине обменять лошадь, ему дать менее ценную лошадь, а у него забрать его коня, т. к. он подходит к артиллерии. Хозяин воспротивился и категорически отказался произвести обмен. Тогда мы решили лошадь отобрать и дать ему взамен другую, он начал нас всячески поносить. Тут мы решили проверить и его, что он за тип и что везёт. Оказалось, он завмаг, отступает откуда-то из Нов<ого> Оскола, а на бричке у него оказалось: два мешка сахарного песка, мешок пшена, два ящика мыла, один ящик хозяйственного, другой – туалетного, ящик чая, ящик спичек, а в бидоне – целый бидон водки. Конечно, мы всё у него забрали. Дали ему лошадёнку и пожелали ему доброго пути и в тылу честно трудиться.

Подъезжая к Коротояку[91], мы увидели такую картину: все балки, все рощицы за два-три километра западнее Коротояка, всё было забито войсками, тут была и артиллерия РГК – полк 152-миллиметровых пушек на тягачах, тут были “катюши”, тут были танки, я уже не говорю о пехоте. Авиация противника безнаказанно бомбит и расстреливает на выбор. Это было 4 июля 1942 года. Мы, хлебнув малость отобранной у торгаша водки, что называется, начали “локтями” пробивать себе дорогу к переправе.