Въехали в Коротояк, а там пальца некуда проткнуть, всё забито. Говорят, начальство, которое находилось в то время по ту сторону Дона в Петропавловке[92], не разрешает войскам переправляться через Дон.
А так как мы были малость под хмельком, мы решили пройти до сбмой переправы, чтобы просмотреть, как будет лучше протолкнуться к переправе и не последними переправиться на левый берег Дона. Появилась бомбардировочная авиация противника, двадцать самолётов Ю-87[93], и начала бомбить переправу и скопление войск перед переправой. Несколько машин с минами “катюш” оказались у переправы и попали под бомбёжку, а полёт ненаправленных мин “катюш” происходит по таким замысловатым кривым, что бывает страшновато. Кругом стоны, крики раненых о помощи, ржание покалеченных лошадей, удручающее впечатление. В результате бомбёжки переправы было выбито среднее звено наплавного моста.
А паника поднялась невообразимая, крики о помощи тонущих в Дону, а тут ещё кто-то пустил слух, что от Острогожска к Коротояку подходят немцы. Мы заметили заведённую легковую автомашину “эмку”. Машина совершенно исправная, пассажиров ни живых, ни мёртвых нет, дверцы открыты. В машине оказались: маузер в колодке, кожаное мужское пальто, полевая сумка с документами на имя начальника курского областного управления НКВД, его личная записная книжка. Кроме этого, в машине было два литра водки и сеточка с разной снедью. Всё это мы, конечно, забрали, выпили ещё немного водочки. Закуска была – консервированные абрикосы. Это было для нас деликатесом. Личные документы нач. курского областного управления НКВД я сдал в политотдел, а вот его записная книжка представляла некоторый интерес. Там были его личные записи о встрече с маршалом Будённым, с зам. командующего Южным фронтом генералом Костенко, его мнение о ходе военных действий. По всему видно, это был человек умный.
Мы разыскали понтонников. Нас встретил подполковник, командир этой части, с орденом боевого Красного Знамени на груди. Мы ему представились и говорим: разбита переправа. Нужно восстановить, а возможно, и организовать новую переправу при наличии их средств – [у них] было около двадцати автомашин со всем понтонным снаряжением. Он нам ответил, что не имеет на то приказания свыше. Мы обратили его внимание на панику, которая началась в Коротояке с уничтожением переправы, на то, что люди начали перебираться на ту сторону вплавь, есть тонущие, и главное – его же машины со всеми средствами могут остаться в Коротояке и стать трофеями немцев. Все наши доводы не возымели никакого действия на подполковника, он твёрдо ссылался на то, что не имеет приказа свыше на восстановление, а тем паче на наведение новой переправы. Решили силой оружия заставить его восстанавливать мост, а он спокойно показал на своих солдат, которых было более ста человек, и сказал, чтобы мы не “баловались”. Пришлось малость охладиться, сильно петушился Коля Ковалёв – беспрерывно кричал “застрелю”.
День клонился к вечеру, и мы решили сами восстанавливать переправу. Набрали у местного населения необходимого материала, недалеко от переправы разобрали какие-то две постройки. Предварительно подтянув всю свою артиллерию к переправе, мы приступили к восстановлению переправы. Установили порядок: первоначально переправляются тяжелораненые на повозках, потом ходячие раненые, далее штабные машины, потом пехота, а за ней артиллерия на конной тяге. Я стихийно заделался начальником переправы. Бывалые солдаты, да и офицеры, переправлялись по-умному вплавь. Выпрягали из повозок лошадей, а проще – рубили постромки, подводили лошадь к берегу, толкали её в воду, брались за гриву или хвост и переплывали на ту сторону. [Бывало] на эту лошадку цеплялось пять-шесть человек и вместе с ней шли на дно. Крики тонущих были бесконечны.
Как только появилась первая возможность переправы, трудно себе представить, что происходило, всё пришло в движение: люди, лошади, машины. Слышались пистолетные и автоматные очереди, нужно было остановить толпу – стреляли по радиаторам и колёсам автомашин.
Пришлось установить у въезда на переправу два пулемёта, этим заправлял политрук батареи лейтенант Куликов. Переправа наладилась. Командир артполка РГК настойчиво просил, чтобы я разрешил ему хотя бы одно орудие переправить на правый берег Дона, оставить как знамя полка. Я доказывал, что отремонтированное место переправы не выдержит такой тяжести. Пока мы спорили до хрипоты, тягач с орудием уже въехал на переправу, я командира полка, майора, предупредил: если переправа будет разрушена, я застрелю его на месте. Так и получилось: тягач с орудием въехал на отремонтированное место переправы, проломил всё и вместе с орудием и водителем пошёл на дно Дона. Командир полка оказался предусмотрительным. Он [уже] был на той стороне переправы, а то бы расправа над ним была учинена безапелляционно. Когда переправа была опять разрушена, была подана команда: вынуть из орудий замки и выбросить в реку, моторы автомашин подорвать, испортить всю резину, что можно – выбросить и скатить в реку. Ну а разрушенную переправу мы начали восстанавливать вновь, нужно ещё было переправить людей и лёгкое вооружение. Переправа была восстановлена, и мы до четырёх часов утра 5 июля продолжали переправу. Одно орудие нашей батареи в такой суматохе где-то затерялось, и вот оно последним въехало на переправу, а понтонное место переправы опять осело и, когда орудие въехало на это место, доски проломились, и орудие вместе с лошадьми пошло на дно. Нужно было слышать рёв, именно рёв, а не ржание тонущих лошадей, это было что-то жуткое, что трудно спокойно перенести. К пяти часам всё стихло.
В Коротояке было оставлено столько техники, что, [когда] спустя пятнадцать лет мне пришлось работать и жить в Воронеже, так товарищи – партийные работники – говорили, что ещё не всё растащено и передано в металлолом.