В институте я начал заниматься на металлургическом факультете, как ещё в детстве мне рекомендовал мой крёстный отец Пушечников. Между прочим, в институте были буквально аномалии: некоторые студенты учились [по] десять-двенадцать лет. Был такой случай, что учились отец с сыном вместе, говорили, что отец учится уже пятнадцатый год. Дело было в том, что до 1929 года управление институтом было в руках реакционного профессорского состава, да и сам профессорско-преподавательский состав в своём большинстве был крайне реакционный. К примеру, читается курсовая лекция по химии, вдруг из зала голос: “Товарищ профессор!” – профессор поворачивается к залу, спрашивает: “Кто сказал «товарищ»?” В зале молчание, лекция продолжается. Через некоторое время опять раздаётся голос: “Товарищ профессор!” – это делал Александров – профессор, размахнувшись, бьёт мелом о доску и демонстративно, хлопнув дверью, уходит из зала. Или другой пример: это было чуть ли не массовым явлением, когда студенты сдавали тот или другой предмет по три-четыре раза. Да и среди студенчества была большая засорённость. Это особенно выявилось во время партийной чистки, когда некоторых “коммунистов” прямо от стола забирали соответствующие органы. Много было исключено из партии по причине политической неграмотности.
В 1929 году в Северо-Кавказском крае неблагополучно обстояло дело с выполнением продналога, а вернее, в связи с проведением сплошной коллективизации. Казачество края отказалось выполнять продналог. Для проведения разъяснительной работы среди казачества в станицы были посланы студенты института, в своём большинстве – старшекурсники, даже дипломанты. Я по приезде из Бежицы после ноябрьских праздников тоже ездил в одну из станиц в сорока км от Новочеркасска. Настроение казачества в то время было, можно сказать, воинственное, даже страшное. Было несколько случаев, когда в богатых, зажиточных станицах убивали студентов, а в одной станице двух студентов живьём закопали в землю. Вот когда все товарищи вернулись из командировки, начали обмениваться мнениями, и многие считали, что существующие ножницы цен на промышленные товары и сельхозпродукты являются результатом неправильной политики нагаек партии. Студенты, коммунисты во время чистки так и заявляли: чтобы крестьянину купить сапоги, ему нужно продать двадцать – двадцать пять пудов зерна пшеницы, поэтому, мол, казачество возмущается и выступает против советской власти. Вот по этой причине очень многих исключили из партии, а значит, исключали и из института. В эту группу попало много дипломантов, без двух дней уже инженеров.
В один из дней, уже поздно вечером, нас, коммунистов и комсомольцев, вызвали в клуб металлистов. Когда собрались все в клубе, председательствующий таинственно спрашивает: закрыты ли окна, двери, выставлены ли часовые? Такое предисловие всех заинтересовало: в чём дело? После чего председательствующий объявил, что в течение этой ночи мы должны собрать всю задолженность по государственному налогу с зажиточных слоёв населения города. Причём в счёт погашения долга можно брать все ценности и ценные бумаги, даже царские бумажные деньги крупных купюр. Разрешалось производить детальные обыски. Если ценности – кольца, серьги, браслеты, броши, золотые часы и другие ценные вещи – надеты на кого-то из членов семей, разрешалось снимать; если же это надето на женщин, последних доставлять в штаб, где с них будут снимать женщины. Собравшиеся были разбиты на тройки со старшим во главе, и каждой тройке были даны два адреса.
В моей тройке были Саша Александров и Коля Савоничев, и нам были даны два адреса – крупного бывшего торговца и жены какого-то атамана. Операцию начали ровно в 24:00. Когда мы пришли к купцу и предъявили ему, чтобы он добровольно уплатил числящейся за ним долг по государственному налогу, он ответил, что у него нет никаких средств и что он уже не однажды сидел за это в тюрьме. Тогда мы приступили к тщательному обыску, хозяйка было запротестовала, но её пришлось призвать к порядку. Сам купец уже был в преклонном возрасте, а жена у него была молодая, у них была девочка лет двенадцати, и вот, когда хозяйка зашумела, девочка проснулась и выбежала из спальни, увидев такую картину, она начала биться головой о стену совершенно без крика и плача, причём биться исступлённо, Александров, как увидел такое явление, запсиховал и хотел уйти, пришлось его успокаивать и приказать Коле Савоничеву заняться девочкой.
При обыске в иконах нашли много царских бумажных денег крупных купюр, в трубе голландки нашли чертежи какой-то новой конструкции мощного паровоза, у них сын или брат хозяйки работал где-то в Москве, они об этом отказались сообщить что-либо. Чертежи мы тоже забрали, они оказались ценными.
А вот когда мы пришли по второму адресу, тут нас ожидало много неприятностей. Как это ни проводилось тайно, однако каким-то образом слух прополз, и наша атаманша была вся увешана и обвешана и к себе близь не подпускала. Пришлось применить некоторую силу, чтобы её одеть и доставить в штаб, и по дороге в штаб тоже пришлось с ней повозиться, т. к. она всё стремилась как-то сбросить с пальцев кольца и перстни, нужно было держать её за руки, так она покусала мне руки и невольно пришлось “поднять” ей повыше подбородок. В общем, наш поход оказался очень удачным.
Стипендию мы получали всего 35 рублей, большинство из нас были семейные люди, поэтому было нужно жить экономно. Мы у себя в комнате создали общий котёл из трёх человек: я, Александров и Коля Савоничев. Мы получали стипендию и деньги отдавали Сашке Александрову, а он уже планировал, сколько нужно израсходовать на завтрак, обед и ужин и сколько должны послать своим семьям. Завтрак мы покупали на рынке, он состоял из холодца и арбуза, иногда – винограда и, конечно же, чёрного хлеба. Обедали в студенческой столовой, ужинали в кафетерии, где съедали кружечку кефира с пятикопеечной булочкой. Однажды приходим мы с Колей Савоничевым с лекции, Александров не ходил, оставался дома, мы говорим, что время идти в столовую, Александров заявляет, что он не пойдёт, мы спрашиваем почему, а он отвечает, что идти обедать не на что, он проиграл в карты все деньги. Всё что угодно можно было ожидать от Сашки, только не этого. У меня была двадцатипятирублёвая облигация золотого займа первого выпуска, пришлось её заложить, таким образом вышли из положения.
В январе 1930 года в Бежице открылся институт в том же здании, где и был рабфак. Перевод из института в институт не только разрешался, но даже приветствовался.
В первой половине декабря 1929 года по дороге от Брянска до Льгова у меня стащили вещевую корзинку. Это первое событие. Приехал в Воронеж, сын[44] не узнал и не пошёл к родному отцу. Это второе событие. В двадцатых числах декабря я уже был дома в Бежице, с Новочеркасском было покончено.
На факультете паровозостроения мы занимались на режиме без отрыва от производства, т. е. учились и работали. Я ездил на паровозе помощником, а потом машинистом с Брянского вокзала: Брянск – Хорол, Брянск – Смоленск, Брянск – Льгов, Брянск – Москва, Брянск – Конотоп.
В конце лета 1930 года кулачество и так называемые кулаки бросились кто куда спасаться. Куда бежали? Конечно, в город, где можно как-то затеряться среди городского населения, да и у многих были какие-то связи с городом. В Бежице, в городке, этих “беженцев” было набито полно. И вот ночью нас мобилизовали, и мы ходили на облавы, вылавливая этих беглецов, а на станции стояли наготове товарные вагоны, куда всех пойманных сводили, свозили и запирали, а утром эти вагоны отправлялись по назначению. Это была ужасная трагедия. Подходишь к дому, окружаешь его со всех сторон, а один кто-то стучится в дверь, а в доме там уже все наготове, и вот глава семьи пытается бежать через заднюю дверь и через забор в лес, а тут его и ловят. У некоторых забирали только главу семьи, а некоторых – всей семьёй. Расставание родителей с детьми, душераздирающий крик, вопли; были случаи, что тут же покушались на самоубийство на глазах всей семьи.
В 1933 году Василия[45] отстраняют от занимаемой должности председателя колхоза, арестовывают и сажают в тюрьму без предъявления каких-либо обвинений; старичков-умельцев, которые работали в колхозе, кого лишают избирательных прав, кого “раскулачивают” и высылают. На Московке и Андреевке в то время объединённым колхозом руководил дядя Андрей, его тоже отстраняют от руководства колхозом и тоже сажают в тюрьму. Вася просидел в районной тюрьме всего около месяца, и его выпустили, а дядя Андрей просидел более двух лет. И всё это делалось в соответствии с “теорией” товарища Сталина: чем мы ближе движемся к социализму, тем ожесточённей становится классовая борьба.
В ноябре 1934 года родилась дочь, которую мы назвали Светланой. В начале февраля 1935 года состоялась защита дипломного проекта “Проект отдела механического цеха по обработке деталей паровых молотов с годичным выпуском последних – 500 штук в год”. Я защитил на отлично и был премирован какой-то суммой денег и мужским велосипедом. Вся наша группа была направлена на Новокраматорский завод тяжёлого машиностроения[46]. На этом заводе я проработал с марта 1935 года по июль 1941 года. Среди нас была одна девушка – Оля Кондратьева.