Я взялся за сельское хозяйство, и если бы не уехал в 1925 году в Бежицу, то в 1929 году при проведении сплошной коллективизации я был бы раскулачен и, возможно, выслан. Подобных примеров у нас было очень много, когда потомственные батраки и пастухи были раскулачены. Мужички собственными силами построили себе ветряные мельницы, просорушки, без найма какой бы то рабочей силы, в этих хозяйствах даже женщины-девушки исполняли мужскую работу: пахали, косили и т. п. И вот эти хозяйства были раскулачены, а семьи были высланы в отдалённые края.

[Старшая сестра] Клава много рассказывала о Бежице, что в Бежице есть большой завод “Красный Профинтерн”[41], имеется рабфак, есть Нина Прокахина, очень отчаянная девушка, лихо катается на велосипеде, верхом на лошади, и рассказывала, как она, катаясь на лошади, полетела через голову и, несмотря на то что сильно ушиблась, опять-таки взобралась в седло. Во второй половине августа [1925 года] начались приёмные экзамены на рабфак. Первый экзамен я держал по русскому языку. Помню, мне дали прочитать что-то из Некрасова и пересказать, потом написал четыре-пять предложений под диктовку и разбор предложений по частям речи. Второй экзамен – по математике: была задача [в] два или три действия, и потом у меня спросили, что такое квадрат суммы и квадрат разности двух чисел. Третьим экзаменом была история, принимал экзамен по истории зам. директора рабфака преподаватель истории Соловьёв М.Н. Высокообразованный человек, даже можно сказать, эрудированный. Когда я сел за стол перед экзаменатором, в кабинет вошёл Вася Замыслов, он обратился к Соловьёву и говорит: “Ты спроси у него, какие у них есть хорошие бойцовые гусаки?” Вот и начался разговор о бойцовых гусаках, на том и кончился мой экзамен.

Учёба мне давалась сравнительно нетрудно; трудновато было с освоением французского языка, мы с преподавательницей французского языка взаимно питали друг к другу антисимпатию. Она меня иначе не называла, как “пучеглазый хорёк”. Я на уроке французского языка был весь внимание и не сводил с неё глаз, я не только слушал, что она говорит, но смотрел на выражение её лица, как она говорит, слушал интонацию её голоса, мне казалось, что это поможет мне в усвоении франц<узского> языка.

Однажды я сдавал задание по математике, выполнил всё задание, решил дополнительно три задачи, но преподаватель, Нина Ивановна Суслова, дала мне ещё одну задачу, и на этой задаче немного запутался, и Суслова сделала мне замечание: “Лучше бы было, если бы вы поменьше уделяли внимание Прокахиной”. Конечно, с её стороны это было бестактно, но она была старой девой, и её можно понять.

<…>

Наступил день, когда мы должны пойти и оформить своё бракосочетание. В заводском жилом доме была выделена комната, а вернее, каморка, вот там и оформлялись гражданские акты бракосочетания. С родителями Нины[42] я договорился, что отмечать бракосочетание наше мы будем 3 сентября 1927 года, на том и порешили. Нина не совсем хорошо себя чувствовала, но мы всё же пошли. С нами пошла Нинина подружка Рита Латышева, дошли до Пожарного парка, Нина почувствовала себя плохо, мы сели на лавочку и решили, что мы с Ритой пойдём расписываться, а Нина полежит на лавочке. Так и сделали. Пришлось инструктировать Риту, чтобы она не ошиблась и не сказала бы своего настоящего имени, а говорила бы, что она Нина Прокахина и что фамилию будет носить мою. Вот так и случилось, что я расписывался с Ритой Латышевой, она так и осталась до сего времени юридической женой вместо Нины Прокахиной, которая стала фактической женой. После женитьбы мы некоторое время жили у родителей Нины, а потом сняли себе комнату рядом у соседей. За комнату мы платили 7 рублей в месяц, а стипендию я получал 17 рублей в месяц. Нина продолжала работать на заводе, а я учиться на рабфаке. У нас возник вопрос о возможности появления ребёнка, чему я был бесконечно рад и категорически заявил, что я против применения каких-либо мер противорождения.

По окончании рабфака мне дали направление в педагогический вуз. По этому вопросу я поехал в Москву в Наркомпрос ходатайствовать, чтобы меня направили только в технический вуз. Я записался на приём к наркому Луначарскому. Когда должен был начаться приём, Луначарский объявил, что принимать не будет, его вызывают в Кремль, и всех нас, жалобщиков, направил к своему заместителю – Яковлевой[43]. Когда дошла моя очередь, я вошёл в кабинет Яковлевой, это была очень красивая женщина, она долго меня уговаривала, чтобы я пошёл в педагогический вуз, но я наотрез отказался. Тогда она заявила, что в технический вуз можно будет направить только на следующий год. После чего она позвонила в управление рабфаков, чтобы мне дали на руки распоряжение Бежицкому рабфаку об оставлении меня на рабфаке ещё на год. Как всё было просто и доступно тогда в Москве решить любой вопрос.

Новый учебный год для меня больших трудностей не представлял, он, по сути, был повторением, и я свободно мог уделять много внимания домашним делам. Нина, будучи ещё в положении, рассчиталась с завода. Но вот наступил момент, когда ей нужно было устраиваться на работу, и в январе 1929 года она поступила работать уборщицей в одну из городских столовых. В то время очень трудно было куда-либо устроиться, помогли знакомые.

В начале нового учебного года у нас на рабфаке произошло большое событие: к нам приехала Надежда Константиновна Крупская. Бежицкий рабфак был её имени. Около рабфака на улице Карачевской собралась огромная толпа, в своём большинстве женщины. Надежда Константиновна решила выступить перед собравшимися. Мы со студентом Гаврюшиным вывели её под руки на крыльцо. Надежда Константиновна говорила очень тихо, усиливающих средств тогда ещё не было. Среди собравшихся воцарилась буквально мёртвая тишина. Выступление длилось 15–20 минут, но оно было выслушано с огромным вниманием; женщины прорывались через цепь окружения, чтобы пожать руку Надежде Константиновне.

В 1929 году я успешно окончил рабфак и получил направление в Донской политехнический институт в Новочеркасск.