Помню, в один из дней марта месяца [1917 года] – в это время была Масленица, мама пекла блины – буквально врывается к нам в дом Яков Матвеевич Сопин, становится перед иконами на колени и начинает молиться, чуть ли не рыдая: “Господи, на кого ты нас оставил?” – и т. д. Мама спрашивает: “Что случилось?” Он отвечает: “Мария Дмитриевна, нас постигло ужасное горе: царь отказался от престола и нас покинул, – как же мы теперь будем жить?” – а сам плачет и бьётся головой об пол.

Через несколько часов врывается волостной старшина Логачёв и тоже становится перед иконами на колени и молится: “Господи, наконец-то ты услыхал нашу молитву и надоумил этого дурака отказаться от престола, ещё немного, и мы погибли бы с твоим помазанником”. Он очень сожалел, что не было дома отца, а то бы по этому случаю можно было и по рюмочке пропустить.

Как-то в мае или июне месяце один из старших сыновей Якова Матвеевича – Иван – шёл на бугры за своими лошадьми и взял меня с собой. И вот по дороге на бугры он мне, мальчишке в одиннадцать лет, толковал, почему царь отказался от престола. Он говорил: “Это всё Сашка, бл… (это жена царя), виновата, завела там себе разных кобелей Распутиных и других и царя этим сгубила”.

Помещик Селиванов созвал у себя совещание окружающих помещиков, зажиточных мужиков. Об этом стало известно селивановским крестьянам; к тому времени среди них были люди, которые понюхали пороху и покормили в окопах вшей. Спустились мы в низ сада и видим: за рекой большая толпа крестьян, крестьяне решили обложить соломой дом Селиванова и сжечь сборище. Крестьяне пошумели, покричали, малость побили окна в доме, но разошлись.

Вскорости помещик Селиванов с семьёй куда-то уехал. Вначале крестьяне начали потихоньку с помещичьих полей увозить копны убранного хлеба. В имении помещика Арсеньева были привезённые им специально сторожевые собаки: когда их спускали с цепи на ночь, то вокруг всё замирало, и были случаи, когда эти собаки порвали несколько человек. В течение нескольких дней все сторожевые собаки в обоих именьях были уничтожены. Шёл сентябрь месяц, мы уезжали из сада, а в именьях потихоньку начали растаскивать имущество, прежде всего крестьяне тащили хлеб. Женщина, зацепив головным платком за рога огромного бугая, уговаривает его: “Мишенька, Мишенька, пойдём”. Один мужик несёт две стопки столовой посуды, да такие стопки, что мог нести только взрослый мужчина. Другой несёт чучела – лебедя, павлина и ещё какой-то птицы, ещё мужчина тащит конскую сбрую, у него несколько хомутов в руках, даже на голове был надет хомут. Далее мужчина и женщина несут большой кожаный диван. Женщины растаскивали хозяйственное мыло, помню, там много было ящиков с мылом и бутыли с каким-то маслом да ещё порожние мешки. Заглянули и мы в этот [селивановский] дом, там творилось такое, что туда было опасно пробраться.

Все постройки в имении помещика Селиванова были расположены на большой площади полукругом. Посередине этой площади стоял столб и на нём висел маленький колокол, как звуковой сигнал: начало работы, перерыв на завтрак, обед и т. п. Вот вокруг этого столба с колоколом и разгорелся бой между нами и селивановскими ребятами. Этот столб подрубали, жгли огнём, а столб-то был солидный, вкопан в землю, наконец столб рухнул, и наступил кульминационный момент “боя” за овладение колоколом[37].

Прибыл отряд казаков, начали отбирать у крестьян помещичье имущество, прежде всего отобрали живность, кое-кого постегали плетьми, и что тут началось: крестьяне стали выбрасывать, чем воспользовались при разгроме имений. Вокруг Нетрубежа местность пересечённая, есть глубокие балки и даже овраги, и вот можно было наблюдать такую картину: где-нибудь в балке или овраге были выброшены стулья, столы, кресла, диваны, посуда и сельхозинвентарь, ну а мы, ребята, срезали кожу с кресел и диванов, а посуду били, хорошая была забава. В начале октября месяца зажгли именье Селиванова, а через несколько дней именье Арсеньева. По старому стилю 25–26 октября у нас был престольный праздник Дмитров день.