Папу звали Рунич Константин Николаевич. В 1917 году окончил кадетский корпус во Владикавказе. Родители жили во Владикавказе. Они были потомственные военные. Как выпускник кадетского корпуса он среди лучших был рекомендован в Николаевское инженерное училище, которое находилось в Михайловском замке. К какому-то июня он должен был явиться в Ропшу под Петербургом. А дальше началась революция. Они как-то растерялись все. В результате мой папа оказался у себя во Владикавказе в 1920 году.

Из личного дела моего прадеда со стороны папы – он был военным. И одно время был генерал-губернатором Одессы. У бабушки моего папы фамилия Яниковская – она полька была; у неё были две дочери: папина мама Вера Константиновна Яниковская и вторая, по-моему, её звали Татьяна – про неё я ничего не нашла. И она писала прошение, что дочери замужем, а мне вообще не на что жить, прошу выделить пенсию.

Константин Рунич

Папа чуть-чуть прихрамывал, мама[19] сказала, у папы был полиомиелит. Но я когда сама стала думать – кто бы его взял в военное училище с полиомиелитом? Где он был с 1917 по 1920 год?[20] В его личном деле есть анкета. Он не пишет, что он кадетский корпус закончил, он пишет “военная гимназия”. Это полуправда.

Во Владикавказе он поступает в политехнический институт. Там ещё старый строй, Красная армия пришла только в 1922 году. В 1922-м он пишет прошение о переводе его в Петербург. Его переводят.

Родители познакомились на катке. Мама рассказывала, что папа достал из-за пазухи одну розочку. Мама с папой в 1930 году уже были женаты. Папа был дворником, он учился в политехе и работал дворником, потому что раньше надо было платить за образование. У папы в детстве во дворе дома был грецкий орех. Он мне говорил: “Тебе будет восемнадцать лет, и мы поедем с тобой [во Владикавказ]”. Но он заболел, и не случилось.

Он говорил, бабушка варила тыквенную кашу. И я тыквенную кашу варю. Папа не любил крепкий чай, а любил блины и пельмени. Перед войной у нас по воскресеньям бывали то блины, то пельмени. Мама готовить не умела. Папа подшучивал над мамой, говорил: “Ну ты настоящая профессорская дочка”. К концу жизни у неё [всё же] был свой рецепт. Коврижка у неё была. Кроме коврижки, ничего не помню. В моей поваренной книге тоже есть коврижка.

У меня была няня, Мотя её звали. И я помню, что я [иду] из кухни с тарелочкой, в которой жареная картошечка с котлеткой. И я тащусь в комнату и там подкушиваю.