XI веке в общественной мысли произошел новый взлет такого явления, как мистицизм. Он оформился под влиянием учений Плотина (основателя неоплатонизма), неоплатоников из Александрии, Дионисия и т. д.

В принципе это было совсем не ново для человечества, мистицизм как метод познания и общения с Богом в той или иной степени характерен для любой цивилизации. Но важно то, что мистицизм предполагал особый образ жизни и особый тип воспитания человека, цель которого – стать духовно совершенным и получить высшее знание. Для этого использовались специальные практики, которые помогали отделить душу и ум от материального мира, сосредоточиться на себе и почувствовать связь с божественной бесконечностью. Эти практики часто приводили к состоянию сильного эмоционального подъема, не зря в монашестве, которое особенно активно их использовало, начался новый виток экстатических видений.

Примерно тогда же, в XI веке, начало зарождаться и такое важнейшее для понимания средневекового образования, да и всей средневековой философии в целом, явление, как схоластика.

«Схоластика, или «школьная», т. е. «ученая», философия возникла как ответ на сомнения и противоречия, существующие в любых религии и философии, тем более в признающих приоритет веры над знанием, – пишет О. И. Варьяш в книге «Послушник и школяр, наставник и магистр». – Широкое проникновение в Западную Европу в это время античного наследия (через арабов, в переводах, пересказах или в первоначальном виде) – фактически второе, уже на ином уровне, освоение античного знания – дало схоластам новый инструмент, с помощью которого, не отвергая разум, можно было убедиться и убедить в правильности теологических и философских построений». Речь идет, разумеется, о логике или дедуктивной логике, которая вновь стала важным инструментом в науке благодаря новому витку популярности трудов Аристотеля.

Прошли те времена, когда с пергамента счищали труды античных авторов, чтобы было на что переписать Псалтирь, в Высокое и Позднее Средневековье авторитет древних мудрецов возрос до такой степени, что богословы, а за ними и литераторы даже стали придумывать способы, как бы спасти их от адских мук, хоть они и не христиане. Думаю, многие помнят Лимб – первый круг ада у Данте, где находятся те, кто, по его мнению, достойны света, но им не повезло родиться до христианства. Там эти выдающиеся деятели древнего мира в тишине и покое ждут Страшного Суда, когда их наконец смогут перевести в рай.

«В истории схоластики выделяются три периода, – пишет А. К. Гладков в статье «Культура и духовная жизнь на средневековом Западе (XI–XIII века), – «ранний» (IX–XII века), отражающий начальный этап становления философско-богословского направления, для которого характерны осмысление наследия Боэция (ок. 480–524/526), активные дискуссии о предмете и сущности диалектики, натурфилософские изыскания; «развитой» (XIII – начало XIV века) – век расцвета университетского образования, споров о применимости аристотелизма к христианской теологии, публичных диспутов о трудах Аверроэса[43] (ок. 1126–1198) и его последователей; и «поздний» (XIV–XV века), свидетельствующий о глубоком внутреннем кризисе и необходимости обновления».

Расцвести схоластика сумела благодаря трудам уже упоминавшегося выше Боэция, который еще в VI веке перевел на латынь множество трудов Аристотеля и написал к ним свои комментарии, дополнительную ценность которым придавало то, что Боэций почитался как святой. Потом был период, когда его подзабыли, но с развитием университетов он оказался востребован как никогда. «В XII в. складывается то, что получило потом название «новой логики» (logica nova), – пишет Майоров, – включавшей в сферу изучения все сочинения «Органона»[44] и возродившей в качестве основного аристотелевский интерес к силлогистике. Но и здесь решающим вкладом был труд Боэция. Его вновь открытые переводы «Первой аналитики», «Топики», «Изобличений софизмов» вместе с его комментариями на «Топику» Цицерона составили основную часть «новой логики», господствовавшей в школах и университетах XIII столетия. «Вторая аналитика» входила в эту логику в переводе уже не Боэция (ее перевод, сделанный Боэцием, к этому времени был утрачен), а, по-видимому, Якова Венецианского».

Возвращаясь к самой дедуктивной логике – суть ее была в том, что для доказательств стал применяться логический анализ, который мог быть двух типов. «Один, – пишет Варьяш, – заключался в сведении сложной задачи к сумме простых и рассмотрению всех возможных смыслов по отдельности и вместе – мистического, аллегорического, буквального и морального. Таким образом, как бы совершалось нисхождение от сложного к простому и обратно. Второй путь предполагал изложение разных возможных толкований тезиса, их анализ, толкование и выбор верного. В принципе и тот и другой способы не отвергают, а даже предполагают сомнение, если оно основано на разумном размышлении и может быть разрешено указанным логическим методом».

Важнее всего в этом, наверное, было именно то, что в философию, а следовательно, и в другие науки, вернулось сомнение. Несмотря на то что Бог, как и прежде, был абсолютной и незыблемой величиной и мировоззрение все так же строилось на христианском понимании мира, ученым мужам законно разрешили практически все подвергать сомнению. Еще недавно это было бы ересью, но уже богословы Высокого Средневековья упражнялись в схоластике, подвергая формальному сомнению даже всемогущество и всеблагость Бога. Конечно, это делалось для того, чтобы была возможность с помощью аргументов и блестящего красноречия опровергнуть эти сомнения и обосновать веру логически, через разум. Пьер Абеляр[45], неоднократно подчеркивавший, что слово – это тоже оружие, диспуты – часть войны за веру, а сам он – «воин Христа», писал: «Я предпочел упражнения в диалектических рассуждениях всем свидетельствам философии. Я сменил на то оружие все прочее и предпочел военным трофеям спор в диспутах. Поэтому я переходил из одной провинции в другую ради диспута, прослышав о том, что там процветают занятия в этом искусстве».

Впрочем, в любом случае значение схоластики трудно переоценить – хотя бы одно то, что было позволено сомневаться и спорить, серьезно двинуло вперед развитие наук.

«Схоластическая дедукция удивительно хорошо вписалась в христианскую картину мира, – пишет Варьяш. – Пронизанность мира божественным единством в сочетании с его иерархической структурой позволяла применять логику; в свою очередь с ее помощью из отдельных элементов бытия возводилось цельное здание мира. Внешнее выражение эта тенденция объять весь мир в стройной схеме и объяснить его получила в знаменитых «суммах» – сводах знаний о мире. Высшим достижением и этой области, конечно, следует назвать «Сумму богословия» Фомы Аквинского, многотомный труд, касающийся всех сторон существования человека и космоса. «Сумма богословия» решала и малые, конкретные задачи, и создавала систему взаимосвязей элементов мира». В целом создание схоластикой единой картины мира и системы наук не помешало выделению из философии отдельных наук – логики, поэтики, педагогики, а за ними и других, более прикладных дисциплин.

Схоластика отобразила и подчеркнула характерную черту Средневековья в целом и XII–XIII веков в частности: соотношение частного и общего, индивидуального и универсального, их колебания и одновременное восприятие. Благодаря ей вслед за политическими, социальными и ментальными процессами развивалось и все остальное. Важным результатом развития схоластического образования стало то, что люди, получившие достойное образование в церковных школах, становились не оторванными от жизни теоретиками, а вполне годились для активной работы в различных сферах светской жизни, в том числе – в административном аппарате средневековых правителей.

Впрочем, слишком много сомневаться церковь тоже не позволяла, в начале XIII века по инициативе папы римского в университетах даже было временно запрещено изучать до того неизвестные книги Аристотеля, которые наконец-то перевели. Все же он был языческим философом, и хотя обойтись без его учения было уже невозможно, слишком глубоко оно встроилось в христианское мировоззрение, но решено было создать специальные комиссии богословов, которые разобрали бы его книги и решили, что можно читать и изучать, а что лучше не давать неокрепшим умам.

Задача была нетривиальная, как говорится, не для средних умов, так что справился с ней в итоге в середине XIII века лишь великий средневековый теолог Фома Аквинский, через 50 лет после смерти причисленный к лику святых, чье толкование богословских вопросов на многие столетия стало наиболее авторитетным в католическом мире. Именно ему удалось органично соединить канонические идеи Августина Блаженного с аристотелевской философией и нарисовать систематическую, рациональную картину мира. Логическое познание, по учению Фомы Аквинского, не противоречит истинам веры, но лишь укрепляет их. «Теология венчает здание всех наук, придает ему единство, – пишет П. Ю. Уваров. – Логика играет важную, но все же служебную роль. Познание… охватывает все стороны жизни, двигаясь от созерцания единичных вещей к логическому обобщению. Каждый вид, каждый человек считался несущим на себе, при всей своей оригинальности, отпечаток общего, связывался с единой идеей».