наконец, последней дисциплиной квадривиума была музыка. Условно последней, конечно, потому что, как уже говорилось, как раз музыкой ученики начинали заниматься даже раньше, чем в принципе приступали к Семи свободным искусствам, и продолжали ее изучать во время всего процесса обучения. Среди наиболее известных трактатов раннего Средневековья можно выделить шесть книг Августина «О музыке» и пять книг Боэция «Об установлении музыки» – именно по ним занимались средневековые школяры, и они же легли в основу более поздних трудов на эту тему. В этих трактатах, конечно же, большое внимание уделялось абстрактным и схоластическим вопросам, а также учению о космической роли музыки.

Здесь надо снова вспомнить, что музыка средневекового квадривиума – это не совсем то, что мы подразумеваем под словом «музыка», а скорее гармония, как у Марциана Капеллы, наука о звуковысотном строении музыки, гармонической согласованности, воздействии музыки на человека и даже о том, как распространяются звуки. Что-то вроде смеси музыкальной теории, математики, физики, культурологии и богословия.

Связано это с тем, что отцом изучавшейся в Средние века музыкальной теории был Пифагор, считавший, что музыка и вселенная подчиняются одинаковым математическим закономерностям. Отсюда и появилась его теория чисел, образующих те же соотношения, что и интервалы между различными ступенями музыкальной гаммы. «Пифагорейцы называли математику и музыку родными сестрами, – пишет А. В. Волошинов в книге «Математика и искусство». – С тех пор дороги математики и музыки разошлись настолько, что их сопоставление сейчас многим покажется просто недоразумением. А ведь музыка пронизана математикой, как и математика полна поэзии и музыки!» И там же он цитирует Плутарха: «Почтенный Пифагор отвергал оценку музыки, основанную на свидетельстве чувств. Он утверждал, что достоинства ее должны восприниматься умом, и потому судил о музыке не по слуху, а на основании математической гармонии и находил достаточным ограничить изучение музыки пределами одной октавы».

Пифагор или его ученики опытным путем создали так называемый Пифагоров строй, который дал возможность построения полного звукоряда от любой заданной ноты, образовав тем самым определенную систему в упорядочивании звуков. Правда, с развитием вокального и инструментального многоголосия оказалось, что он идеально подходил только для одноголосой музыки, а в многоголосии он не давал использовать весь круг тональностей. Это привело к поиску новых систем музыкального строя, но база, которую заложила школа Пифагора, своего значения не потеряла. Кстати, знаменитый немецкий физик, физиолог и акустик XIX века Герман Гельмгольц утверждал, что лучшие мастера пения и скрипичной игры интонируют именно в Пифагоровом строе. В общем, как ни крути, а пушкинский Сальери был далеко не первым, кто проверял «алгеброй гармонию». Ну а в Средние века, конечно, как и в случае с другими свободными искусствами, музыка или гармония изучалась в первую очередь из практических соображений. В сохранившихся музыкально-теоретических трудах того времени она рассматривается как инструмент для служения религии.

«Эта наука столь знаменита и столь полезна, – писал Рабан Мавр[40], – что тот, кто не владеет этими знаниями, не может исполнять должным образом церковные обязанности. Все, что произносится надлежащим образом при чтении церковных книг, и все, что в церкви исполняется в форме песнопений, требует знания этой науки; с ее помощью мы не только читаем и поем в церкви, но и исполняем все богослужения по установленному обряду. Итак, музыка – это наука, которая заполняет всю нашу жизнь, особенно если мы исполняем волю Творца и служим с чистыми помыслами по установленным им правилам. Ведь все, что мы произносим, или все, что движется внутри нас, в соответствии с пульсированием наших сосудов согласовано музыкальными ритмами с совершенством гармонии. Ведь музыка – это наука хорошей модуляции. Так что, если мы хорошо ведем беседу, это всегда происходит благодаря поддержке этой науки; когда же возникают трудности, это свидетельствует об отсутствии музыки. Так же небо и земля, и все, что на них происходит высшим соизволением, все связано с музыкой. Пифагор свидетельствует, что этот мир создан с помощью музыки и при ее посредстве может быть управляем. Она глубоко пронизывает и христианское вероучение; вот почему незнание законов музыки оставляет для нас в нем многое скрытым, тайным…»

Для того чтобы понять, что подразумевалось под связью музыки и христианства, тот же Рабан Мавр приводил вот такие примеры: «Десятиструнный псалтерий не случайно интересует ученых – по какому закону музыки требуется такое число струн; или, если нет такого закона, тем более должно считать священным это число; может быть, тут дело в десяти заповедях, – если исследовать это число, то его следует соотносить с Творцом и его творением – или с десятичной системой. И число, связанное с постройкой храма, которое упоминается в Евангелии, то есть 46 лет, звучит как-то гармонично (музыкально); и, будучи соотнесено со строением тела Господа, из-за которого и упоминается о храме, заставляет отдельных еретиков признать, что Сын Божий обладает не вымышленной, но истинной и человеческой плотью. Итак, мы находим и число, и музыку, с почетом упоминаемые во многих местах Священного Писания».

Возможно, сейчас такие идеи воспринимаются как очень странные и совершенно ненаучные, но, по сути, они ничуть не более странные, чем попытки найти взаимосвязь между характером и именем, вычислить судьбу по дате рождения или отыскать во всех сакральных текстах зашифрованные послания. Что, кстати, не означает, что их там нет – они ведь тоже писались людьми, которые вполне могли увлекаться модными в их время математическо-конспирологическими теориями. Ну а что касается музыки как средневекового свободного искусства, добавлю еще такой любопытный факт – уже в XX веке изучение строения человеческого мозга выявило, что области, ответственные за математические навыки, также связаны с восприятием музыкальной гармонии.