Первоначально в деле стояния под деревом компанию мне составил Данила. Он был ровесником Пива. Рыжая борода, нос картошкой, напуганный взгляд. Данила был очень простым человеком. Очень пугливым. По этому показателю во взводе, наверное, только я мог его переплюнуть с большим отрывом. Он пошёл на войну добровольцем. Когда-то он уже был на другой войне – в Чечне. Данила был осторожен, не пил. Помогал мне, как самому юному, советами. Мне особенно запомнилось, что когда где-то недалеко от нас были прилёты мин, Данила глядел на меня и говорил, чтобы я изменил свой взгляд, а то по взгляду видно, как мне страшно, и что я ожидаю чего-то плохого. Он сказал, что если так буду смотреть, то с ума сойду.

Если Тойота скучал по книжке, то Данила заявлял, что хочет хотя бы газетку какую почитать. Я помню, когда Старлей делал самокрутки из махорки, добытой Местным во время похода в деревню, Данила взял обрывок газеты на украинском языке и пытался читать. Он даже особо не понимал, что читает.

Той дождливой ночью, видя лишь приблизительные очертания деревьев, кустов и товарищей, я почему-то решил рассказать Даниле о тебе. Я даже хотел достать из внутреннего кармана военный билет, где была вложена твоя фотография. Но всё равно ничего не было видно. Я бы хотел на неё посмотреть не только ради демонстрации фото Даниле. Я хотел ещё раз вспомнить, как ты выглядишь. Вспомнить улыбку.

Мы ждали окончания дождя. Но уже через несколько часов, когда в целях согрева мы вышли из-под деревьев и начали хаотично кружить в темноте по посадке, Местный предложил развести костёр. Идея эта была встречена неоднозначно. С одной стороны, если костёр увидят враги, то наведутся всем, чем только можно. С другой стороны, вряд ли трудности от непогоды возникли только у нас.

Остаток ночи мы стояли вокруг костра, развели в котелке дождевую воду, довели до кипения, закинули в неё использованный пакетик чая и концентрат. По очереди хлебали сладкую и горячую жидкость.

* * *

«А мы с тобой, брат, из пехоты, а летом лучше, чем зимой». В этих словах из старой песни, на самом деле, столько невыразимой, непередаваемой грусти, и за нею стоит настоящая трагедия. После отступления из Харьковской области, странных ночных штурмов, зачисток, побегов, атак, – для меня, для всех нас началась типичная война, какой она была и во времена Великой Отечественной, и во времена Первой мировой. Мы не ходили каждый день на зачистки и атаки, не вели ежечасно перестрелки из стрелкового оружия. Мы занимались удержанием линии фронта. Мы были парой сантиметров красного карандаша на карте в штабе. Вся наша задача состояла в том, чтобы линия не переместилась назад и не поменяла цвет. Враги постоянно были где-то рядом, каждый день обстреливали нас из миномётов и смотрели на нас с дронов, а мы их даже в глаза не видели. Если и завязывался стрелковый бой, то стреляли мы по темноте, по подсолнухам. Темнота и подсолнухи стреляли по нам в ответ. Иногда даже попадали в нас. А мы не видели никого в прицельной планке. Даже если кто-то из нас убил человека, он не знал этого. Но скорее всего, мы так никого и не убили. Убивали лётчики, артиллеристы, танкисты, операторы БПЛА. А мы боролись с собой, с непогодой, прятались в окопы во время обстрела, и вся наша работа состояла лишь в терпении. Мы должны были просто стоять на месте и никуда не двигаться. Бороться со страхом, голодом, холодом, недосыпом, с мыслями о близости смерти. И готовить почву для тех, кто действительно будет убивать. Именно так выглядела война типичного пехотинца.

Неожиданностью для нас стало обретение командира взвода в лице вновь прибывшего лейтенанта с позывным «Снег». Позывной от фамилии – Снежин. Мы, двадцать пять сирот, обрели своего родителя. Нас немного удивляло, что это был очень молодой лейтенант, только окончивший училище. Он, конечно, не был способен дать нам ответы на возникавшие вопросы, не обладал значимым боевым опытом, и вообще ситуация, в которой мы оказались, а именно житие отшельников на лесопосадке, к которой медленно двигался фронт, была для него тоже новым жизненным опытом. Снег проживал это всё впервые, вместе с нами. Не только мы что-то обрели: наш новорождённый рубеж обороны, наша лесопосадочка перестала быть безымянной. Теперь у нас появился официальный адрес. Мы жили на Снежной посадке.

Лесопосадка. Временная любовь моя. Служебный роман. Я не знаю, сколько дней потребовалось, чтобы выучить её триста метров в длину и пять в ширину. Как я методом ушибов и падений выучил расположение деревьев в ней, как я стал различать раны от осколков на её деревьях. Земля её, изгибы обнимались всем моим хрупким телом во время обстрелов. С каждым днём мы становились всё ближе. Она обнажалась. Сбрасывала свои листочки. Открывалась мне и зачем-то так по-предательски открывала нас для вражьих глаз. Я каждый день встречал с ней рассветы. Так ненавистен был климат вокруг. Но какое красивое здесь небо по утрам. Очень красное. Как будто вся кровь на этой земле проливалась ради того, чтобы угодить в палитры небесных художников, которые задумали раскрасить небосвод. Я пил воду из походного котелка, а частицы земли и небольшие листики успевали накапать туда, ещё пока он стоял на костре. В каждую секунду я вдыхал её. Мою лесопосадку. В каждом глотке воды она была со мной. Я научился каждый рассвет говорить спасибо Господу Богу за то, что пережил день и ночь. Я чуть ли не плакал, смотря на красивое небо и солнце, вспоминая, как рядом со мной от прилёта мины ослеп один солдат и навсегда утратил дар видеть эту красоту. Каждый раз, когда мне становилось страшно, я вспоминали её. Снежную. Какое имя у неё теперь красивое!

Ты меня к ней не ревнуй. Она намного холоднее тебя. Лесопосадка хоть и давала нам хворост для костров, сама по себе была холодной. У неё было не твоё тёплое дыхание, а холодный ветер с полей. Не твоё горячее сердце, а сырая земля внутри.

Я засыпал с твоими песнями. Когда мне было невыносимо грустно или страшно, я представлял твой голос, перепевающий репертуар Кристалинской, Пугачёвой и даже каких-то французских исполнительниц. Я прекрасно помню, как впервые ты отправила мне видео, на котором держала в руках маленькую гитарку и играла на ней популярный в нулевые годы шлягер.

У тебя был очень красивый взгляд на видео. Очень изящные движения рук по струнам. И мне так нравился твой тон при исполнении песни!

Через пару дней после первой твоей песни мы встретились возле студенческого общежития, где ты планировала оставить на сохранность свои вещи, дабы пока ты будешь в Америке, они не потерялись. Я помог тебе перетащить чемоданы, занёс их в комнату, где не было никого. Кроме нас. Я присел на кровать и прислонился спиной к дужке. Ты положила голову мне на колени. В помещении было тихо. Только твоё дыхание и робкое сердцебиение. Мы сидели ещё несколько минут и глядели друг другу в глаза.

Я спросил у тебя про обещанную награду: бутылку вина, которая, по твоим заверениям, была у тебя дома. Ты сказала, что сейчас мы за ней поедем. На метро мы добрались до твоего района. Выбрались из подземелья навстречу закату и грядущей посиделке. Я всегда любил лето в Питере. Наверное, за эти три месяца в году можно было прощать городу холод, хмурь и серость. Было в летнем городе ощущение постоянного праздника жизни. Почти карнавала. Рестораны и кафе выносили на улицу стулья и столики. Жители облачались в пёстрые лёгкие наряды и толпились на тротуарах. Безработные музыканты выставляли на проспектах свои инструменты и начинали стучать по барабанам, бряцать по струнам и нескладно голосить в микрофоны. Небо зажигалось салютами звёзд и белых ночей. В тот день непривычно много молодых вывалилось на улицы. Только спустя десятки минут хождений, нескольких риторических вопросов, откуда так много прохожих, до нас с тобой дошло, что сегодня «Алые паруса».

В твоей квартире мы распили бутылку. А когда вино кончилось, я с некоторым разочарованием осознал, что алкоголь сегодня нигде нельзя купить. Несмотря на это, мы всё равно отправились в путешествие на поиски какого-нибудь маленького магазинчика, не соблюдавшего нормы административного права, за наличный расчёт всё равно отпускавшего покупателям бутылки с акцизными марками.

Путешествие кончилось удачей, к нашему возвращению в твой дом изрядно стемнело. За столиком мы допили вторую бутылку. Я сказал, что устал и очень хочу спать.

Ты уложила меня и ушла переодеваться в ванную. Через минут десять ты открыла дверь и пустила в комнату жёлтую полосу от ламп. Она чуть подсвечивала твою фигуру в ночнушке. Стук нажатия по выключателю. Скрип петли и удар двери. Только тёмный силуэт был мне виден. Ты легла рядом. Я молчал, отвернулся и закрыл глаза, рукой нащупал стену перед собой. Ты прошептала: «Повернись». Я повернулся. «Обними меня». Я обнял тебя. «Целуй меня». Я целовал тебя. И так до самых сновидений мы обнимались, целовались, шептались. Мне казалось, что этот матрас в углу холодной квартиры с открытым окном – единственное настоящее на всём белом свете. А то, что сейчас за окном: лето, праздничные фейерверки и пьяные гуляки – их как будто нет. И ничего нет. Нет никаких забот повседневности. Кроме меня, тебя и квартиры с выключенным светом.

Тем больнее мне было утром осознавать, что уже завтра ты уедешь в Америку и, как я считал тогда, наша история закончится. На прощание мы крепко обнялись, сделали одиночный поцелуй в губы, и я вышел за дверь.

13

Первым делом Снег решил провести в нашей маленькой армии реформы. Теперь у нас было не четыре поста, а целых пять. Пятый пост появился между моим третьим и вторым. Потребность в его наличии Снег осознал, наверное, испытав чувство глубокого одиночества, когда проходил пустой участок в семьдесят метров, который связывал два поста. Я не особо понял эту стратегию. И совсем запутался, когда первый и второй пост объединились и стянулись ближе к бетонной дороге. То есть фактически постов осталось все равно четыре.

Первый пост был самым странным. Они смогли вырыть подобие блиндажа и накрыть его одним накатом брёвен. Блиндаж впоследствии получил название «Пещера драконов».

Как самого востребованного и незаменимого солдата, меня отправили на строительство нового поста. Местный и Тойота хотели устроить мне достойные проводы, но ресурсов для их проведения, к сожалению, не было. Всё, что я получил взамен приданого, это слова: «Мы, если что, рядом».

Боевое слаживание и знакомство с коллективом были мной пропущены. Из имевшихся материалов (одной плащ-палатки и пары квадратных метров плёнки) нашей новой воинской ячейкой был воздвигнут общий шалаш. Только мы окончили стройку, как сразу же приступили к выполнению задач. Лейтенант показал нам участки земли, на которых должны появиться окопчики.

Вместе с одним пацаном я получил сапёрную лопату и площадку для будущего шедевра фортификации. Я старательно начал снимать слой земли. Пацан стоял рядом. Знакомился со мной. Ая с ним.

Звали его Саша. Позывной у него был очень бравый – «Призрак». Естественно, так себя называл только он сам. Саша был наполовину осетин. Я помнил его лицо. Вернее, низенькую фигуру и молодой голос, которому очень не шла борода. На заводе, где мы несколько дней держали оборону, все окликали его Чеченом. Такое военное имя ему было не по душе, хотя некоторой категории людей и казалось, что ему этот позывной очень подходит. Он очень расстраивался, когда его не называли Призраком. Саше было девятнадцать лет. В армии с восемнадцати. Раньше он служил в Ракетных войсках стратегического назначения и возил ядерные боеголовки по разным участкам леса вблизи своей воинской части. На войне Саша был уже третий месяц.

Саше очень нравилось оружие. Он постоянно навешивал на себя несколько автоматов и старался не перемещаться даже на расстояние, равное двадцати метрам по прямой, без всего своего боевого ресурса. У него был обычный автомат Калашникова и, особая гордость, бесшумная ВСС с чёрным корпусом. Он говорил, что если кто её тронет, того он обнулит. Он, в принципе, через каждое предложение обещал кого-то побить, застрелить, заколоть. Неизвестно, что в его желаниях играло главную роль: или молодость, или горячая горская кровь.

Матерился Саша много, и матерился на всех. Его не устраивало, к примеру, что все пьют. Или, что ещё хуже, все неправильно воюют.

Саша неделю пробыл пулемётчиком и более всего скучал по своему пулемёту Калашникова со сломанным предохранителем.

Несколько позже Саша произвёл обмен с ребятами из другого полка. Свою ВСС он обменял на снайперскую винтовку Драгунова, цинк патронов к ней, сухпаек и ящик консервов. Стрелять из СВД он, понятное дело, не умел. Никогда не учился снайперскому делу. Но винтовкой своей гордился и таскал её всюду с собой. Так он получил новый позывной: «Саша Четыре Ствола».

Мужики со снисхождением относились к странностям Саши. Старались его терпеть и не допускать конфликтных ситуаций. Хотя всех очень смущали постоянные угрозы кого-то убить, побить, прирезать. Да и как работник он оставлял желать лучшего. Даже такой бедовый копатель, как я, углублял за час окоп на несколько штыков. Саша же за час еле снимал первый слой травы.

Я прекрасно помню, как вечером, когда все отправлялись по очереди спать или выходить на ночные посты, Саша залез в окоп, сказав, что там меньше дует ветер. В два часа ночи меня разбудили и сказали, что моя очередь дежурить. Моим напарником по караулу был Саша. Я медленно подошёл к окопу и попытался его разбудить. Саша разразился страшной матерщиной и сказал, что дежурит. Из окопа. На деле он просто спал. И словами убедить его добросовестно нести службу у меня не получилось.

Во время прополки первых окопов на этом участке посадки почти всю работу делал я, а не он.

Как раз во время первых дней на новом посту враги впервые отработали по нашей посадке реактивными системами залпового огня. Мы все залегли под деревьями, пока над нами с булькающим звуком раскрывались снаряды. Мы не поняли, что это было. Пришел Снег. Сказал, что нас обстреляли белым фосфором, но к нашему везению, его сдуло ветром. Снег сказал, что в случае повторного применения такого типа боеприпасов противником следует спрятаться под крышу. Применение фосфора было запрещено Женевской конвенцией. К сожалению, столица Швейцарии слишком далеко от Украины.