По посадке быстро разносились слухи. Непонятно откуда в столь изолированный коллектив могли проникать новости из внешнего мира, но у всех на устах были разговоры, что все обозы с провиантом остались в Харьковской области при отступлении и, пока не налажена логистика на новом месте, придётся голодать.

Очень быстро Пиво перестал быть главным в нашем взводе. Буквально в первые дни нашего стояния, когда мы уже почувствовали приближение противника, услышав первые взмахи лопастей вражьих дронов и первые посвисты мин над головой, наш старший получил ранение. Обстреливали соседнюю лесопосадку. Все приняли упор лёжа и старались отдать голову под защиту стволов деревьев. Первоначально Пиво тоже был в упоре лежа. Но когда над нами разнёсся реактивный гул авиации, Пиво привстал и принялся смотреть на самолёты в синем небе. За таким просмотром его и застал шальной осколок восемьдесят второй мины, который одним ударом по животу лишил нас командира и отправил того на госпитальную койку.

Без прежнего старшего почему-то стало спокойнее. Никто не вносил больше сумбур и не злоупотреблял алкоголем на посту. Я держал обиду на Пиво за то, что он не дал мне переехать на четвёртый пост, где жили преимущественно молодые пацаны по девятнадцать лет. Среди них мне было комфортнее, и с ними я мог разговаривать на равных. Пиво мне ответил, что ежели комбат отдал приказ беречь меня как зеницу ока, значит, я буду с мужиками.

Новым старшим негласно стал Тойота. Он хоть отрицал свою головокружительную карьеру от сержанта до целого старшего безымянной посадки на стыках Луганской и Харьковской областей, но большинство поддалось его харизме, обаянию и прислушивалось к тому, что он говорил.

Такой странный позывной Тойота выбрал не сам. Это была какая-то шутка про то, что он с Дальнего Востока. По возрасту он примерно соотносился с Пивом, но перерыв в своей военной карьере не делал и вот уже двадцать лет служил России. В военную командировку его отправили из Воздушно-космических сил. По должности он был как-то связан с обслуживанием военных спутников.

Тойота практически не матерился, разговаривал спокойным тоном, и было сразу видно, что у него в душе равновесие. Очень трудолюбивый, уверенный в себе, его присутствие делало любую ситуацию или место спокойнее. Он рассказывал, что перед армией был гулякой, мог и в запой уйти, и косячком не брезговал. Однако благодаря срочной службе свои прежние грехи он смог оставить в прошлом и успешно встроился в армейскую систему.

Более всего меня поразило, как он смог соорудить из точно таких же веточек и листочков свой шалаш: не в пример моему, это была действительно просторная, надёжная и неплохо защищавшая от холода и дождя конструкция. Тойота часто сидел на самодельном топчане из хвороста и палой листвы в своём шалашике – разговаривал со всеми. В одном из разговоров, где все перечисляли, чего нам в таких условиях не хватает, Тойота сказал: «У меня руки соскучились по книжке». Я тогда его сильно зауважал. Меня покорило и само желание читать книги на войне, и то, какими нежными словами он это желание выразил.

Тойота продолжал говорить, что старшим быть не хочет, однако они вместе с Местным сформулировали планы на неделю вперёд, в частности, решили, что нужно строить блиндаж. Местный сказал, что ранение Пива, трёхсотые на лесопосадках позади и впереди от нас немного пугают его. Без надёжного укрытия нас в один момент могут уничтожить.

Ещё до того, как мы прибыли на Безымянную посадку, тут успели поработать военные экскаваторы. Они вырыли бесполезные окопы в поле и две ямы внутри лесопосадки. Тойота осмотрел одну ямку и сказал: «Тут будет наш блиндаж».

Только рассветало, мы принимались за яму, подкапывали вход, равняли стенки и углубляли. Лопат было всего две. На весь взвод в двадцать пять человек. Их раздобыли в деревне, находящейся в паре километров от нас. Соответственно, копали мы по очереди. И так уж получалось, что когда за лопату брался я, то копка моя была медленнее, чем у мужиков, и качественно хуже. Тойота относился ко мне снисходительно. По-доброму усмехался, говорил, что я белоручка, неумеха и напоминаю ему его сына. Он брал лопату из моих рук и показывал, как правильно надо копать. Увлекался работой и лопату мне не возвращал.

Я думал, что в деле перетаскивания брёвен с дороги, которым мы занимались каждое утро, я окажусь незаменим. Однако выяснилось, что я был выше всех своих товарищей, и со мной это было очень неудобное и болезненное занятие. Особо тяжёлое для моей спины.

Относительно двух сушек и трети баночки паштета были пройдены стадии отрицания, гнева, торга и принятия, которое в дальнейшем вылилось в желание заняться самостоятельным поиском продуктов, воды и материалов для улучшения жилищных условий. Наступило понимание, что пока что никто нас ничем обеспечивать не будет. На нашем посту более всех был возмущён Местный. Он, вместе с уже отметившимся в пеших путешествиях Киллером, каждое утро пускался в походы до ближайшей деревни. Они возвращались всегда с добычей: лук, картошечка, бутылки с водой из ручья, плёнка и мешковина.

Но был у этой двойки и особый интерес. Где-то в деревне проживала бабка с самогонным аппаратом. За небольшое денежное вознаграждение она отдавала в руки Киллера пластиковую бутыль с жидкостью жёлтого цвета.

Ближе к вечеру Местный из принесённых им припасов готовил ужин в котелке. Несмотря на скудость ресурсов, у него получалась превосходная каша из топора. Пока где-то вдалеке работал вражеский миномёт, мы вставали в полукруг возле костра. Ложками, ножами и вилками забирали пищу из общего котла и обсуждали что-то мирное. На закате дня на земляной скатерти появлялась и бутыль с жёлтым самогоном. Мужики наливали себе по половине стакана и закусывали картошкой и дольками лука. Местный рассказывал, что до командировки так же, как и Тойота, служил в Воздушно-космических силах, и по должности был заведующим склада элементов противопожарной безопасности. Проще говоря, вёл учёт и выдачу огнетушителей, топоров и лопат. В эту командировку он не хотел отправляться.

Пили мужики умеренно. Как объяснял Тойота, чтобы сбросить стресс в конце дня. Полстакана самогонки не приводили к конфликтам, не понижали боеготовности и совсем уж не влияли на качество ночного несения службы на посту.

По характеру Местный был спокойным, улыбчивым и лёгким. Он никогда не повышал голос, даже при общении с командирами сохранял какую-то непосредственность и наивность. Из всех событий и происшествий он был способен извлечь пользу, и не только для себя, а и для окружающих людей.

В Местном была некоторая предприимчивость, он был очень хозяйственным, и меня удивляло, как он старался среди лесопосадки, где все грязные, небритые, вонючие, где не очень большие запасы воды, помыться и постираться. За растрату ценного ресурса никто и слова сказать ему не мог, ведь Местный сам носил воду. Местный явно уважал себя и даже в условиях жёстких ограничений старался создать комфорт. Мы все были тогда больше похожи не на русских солдат, а на румынских военнопленных, о чём охотно шутили. Если бы не постоянный невроз и стресс, мы бы, наверное, страдали от голода, болезней, низкого уровня гигиены и дискомфорта. А так голод, недостаток воды и тепла были лишь некоторыми из сотни факторов, почему нам тяжело.

Позднее, когда мы проходились с Местным по заброшенным позициям других подразделений, я обратил внимание, с каким изяществом он находил добычу. Глаз обывателя, например, мой, не способен был увидеть мест для хранения таких сокровищ, как пакетики кофе, сахара, несессеры с мыльными принадлежностями. Местный с лёгкостью обнаруживал подобные тайники. Когда мы вместе с ним ходили по позициям сбежавшей бригады, он вышел с целым мешком добычи. Среди прочего им были найдены духи, наушники, зарядные блоки и даже механические часы.

Эта особенность Местного, а также его сговорчивость с гражданским населением и была, как мне казалось, причиной такого необычного позывного. Однако, когда я напрямую спросил его, почему же он «Местный», то получил неожиданный ответ: «Имя у меня Толик. Присказка такая есть: „Толик, местный алкоголик Меня так ещё до войны на службе в шутку называли».

Своё скудное имущество солдата в походе Местный всегда бережно хранил и преумножал. Они с Тойотой каждодневно ближе к вечеру садились и делали из разобщенных элементов разгрузки новые подсумки и возились со своими автоматами, желая увеличить эффективность использования оружия. Будь то чистка или же простое регулирование ремня на автомате. Местный немногим был моложе Тойоты, но это внимание к мелочам и попытка себя занять подобными трудами сближали их.

Вечером мы сидели у костра и заваривали в котелке чай. Потом разливали его из котелков по кружкам и начинали беседы. Во время одного чаепития Местный сказал, что пока мы были в Харьковской области, часто приходилось просить у мирных жителей еду, воду или, к примеру, лопаты. Но после того, как мы обманули этих жителей, бросили их, разве к нам будет доверие? Ведь наверняка найдутся чуткие соседи, которые скажут украинским силовикам, что к такому-то гражданину ходили российские солдаты, и тот давал им еду и лопаты. Силовики проведут с ними беседу. Может, после неё он даже останется жив. Но Местный подытожил: если мы в эти деревни вернёмся, я у них ничего больше не попрошу; в глаза им будет стыдно смотреть.

Старлей был человеком мягким, очень непохожим, на самом деле, на военного. Его морщины, очки с толстой оправой нелепо смотрелись в сочетании с «пиксельным» бушлатом. Он часто любил вспоминать молодые военные годы в училище и службу в действующей части, рассказывать про принцип работы комплексов ПВО и о сожалении, которое его постигло по сокращении из Вооружённых сил. Я догадывался, почему он не пережил чистку в рядах армии. Человек мягкий, явно не карьерист, не организатор. А просто отличник в очках, который, может, и хорошо знал доверенные ему системы, однако в коллектив офицеров той части, где служил, встроиться так и не смог. Поэтому, наверное, он не сильно бравировал своим званием и старался открещиваться от статуса командира.

Видно было, что после увольнения из армии и в попытке найти новую работу и смысл жизни, прошёл он и через длинную череду запоев. Хотя спиться окончательно он не смог, тяга к спиртному и отсутствие чувства меры остались. Ещё в первый день в посадке он вместе с Пивом, не зная своей дозы, выпил натощак лишнего. Утром долго не вставал и лёг поперек тропы. Иногда просыпался, переворачивался и вновь засыпал. Эта картина не понравилась парню с соседнего поста, Тамерлану. Тамерлан был казахом, рождённым в России, говорящим без акцента. Он упрекнул нас: мы, русские, не уважаем друг друга, если Старлей у нас так посреди тропы лежит, и все через него перешагивают. Меня эти обвинения задели.

12

Тамерлан часто делал обходы посадки, стараясь найти себе собеседника на часик-другой. Я с ним сдружился. Когда приехал на посадку Гранит и сказал, что скоро может прибыть проверка с генералом и нам срочно нужно окопаться, а поскольку лопат нет, то, по словам Гранита, копать мы должны были хоть касками, я предложил Тамерлану вместе рыть окоп.

Копали мы его между местом дислокации четвёртого и третьего поста, ближе, соответственно, к моему, к третьему. Из рабочего инструмента у нас были консервная банка и нож. Копали тогда все, хотя бы небольшие лунки, в которые можно было лечь. Грохот канонады впереди и случай с Пивом мотивировали нас на активный труд в деле постройки самых примитивных форм фортификации.

Мы с Тамерланом по очереди рыхлили землю штык-ножом, а после загребали её банкой и откидывали на жиреющий бруствер. У нас получилось вырыть окоп, где два человека могли сидеть на корточках, и при этом макушки их всё же были скрыты уровнем земли. Результат для скудного инструментария впечатляющий. Хотя это была в большей мере заслуга Тамика.

Он энергично орудовал и штык-ножом, и баночкой. Я хоть и старался, но явно экономил силы, не допуская боли в мышцах: только я чувствовал усталость, так сразу брал перерыв.

Тамерлан ещё не был в бою, не видел кровь, не знал сильных прилётов. Только здесь начался его военный путь. Говорят, в первую же ночь он пацанам на четвёртом посту предложил зарываться так, чтобы земля была выше головы, строить волчьи ямы и обустраивать огневые точки.

Поскольку всё для него было внове, и человеком Тамерлан был своеобразным, часто у него возникали конфликтные ситуации. В том числе и во время нашей грандиозной стройки. Не помню даже из-за чего, но мы рассорились, и Тамик на меня кричал. Мужики смеялись, слушая отрывки нашего конфликта. Местный даже в шутку спросил у Тамика, не Весы ли тот, случаем, по гороскопу, намекая на какие-то черты характера.

Ссору нашу завершило то, что ближе к закату я взял штык-нож и направился на заготовку веточек для создания подобия перекрытия окопчика. Штык-нож я закинул куда-то на бруствер, когда потребность в этом инструменте отпала. С началом дождя, когда чернозём распух от влаги, и движения людей перемешали всю поверхность посадки, штык-нож потерялся.

Дождь был очень некстати. Никаких толковых укрытий от него у нас так и не было заготовлено. Первым делом я попытался скрыться от непогоды в шалаше Данилы. Мы с ним сидели вдвоём под нехитрой крышей из веток и листвы, но капли быстро нашли в ней бреши и принялись стучать по нам.

В принципе, ничей шалаш бы не выдержал. Даже у Тойоты случился потоп. Мы просто стояли поддеревьями, полагая, что их кроны с ещё живыми листьями хоть часть дождя возьмут на себя.

Но в дожде было и хорошее. Пока он шёл, я не слышал привычной уже стрельбы в стороне населённого пункта, который находился впереди. Не слышал ни с одной из сторон выходы или приходы артиллерии. Дроны в такой ливень тоже вряд ли полетели бы.

Несмотря на явные неуютные ощущения, несмотря на то, что моя одежда впитала в себя влагу каждой ниточкой, несмотря на холод, дрожь и мерзкие чувства от капель, бьющих по лицу и ладоням, было в душе и чувство безопасности. Было не страшно, а просто противно.