В новом нашем коллективе царило землячество. Мужики постарше нас с Призраком были все из одного села в Ярославской области. Жили на одних улицах и ходили в одни школы. Были друзьями ещё до войны. Их вызвали в конце августа в военкомат и сказали, что скоро будет мобилизация и их, соответственно, точно забреют в солдаты. Вариантов избежать такого развития событий, по словам работников военкомата, не было, кроме одного-единственного: заключить контракт на три месяца и пойти на фронт добровольцами. По заверениям работников, план предполагал, что всего через три месяца мужики смогут вернуться домой.
Мужики-добровольцы были очень простыми. Все работяги, под сорок лет. Среди них выделялся Сокол. Он имел военного опыта поболее своих земляков, ибо служил несколько лет по контракту в каком-то спецподразделении. Однако последние лет десять работал на заводе и даже смог пройти карьерную лестницу до мастера цеха.
Сокол был очень высокого роста, с широкими плечами и с худым русским лицом. Он глядел на мир серыми глазами, немного непонимающе. Все события, происходившие с нами, вызывали у него массу вопросов. Почему всё так, а не по-другому? Очень часто Сокол критиковал наше снабжение, наше командование и вообще был в некотором замешательстве от того, во что превратилась наша армия. Он говорил, что ожидал чего угодно, но только не роли румынского военнопленного, который попрошайничает картошку у бабушек.
Сокол чуть позже меня оказался на фронте. Он не пил в одной памятной мне школе воду из батарей и не поскальзывался на мясе товарищей у железной дороги, а в Харьковской области ему и его призыву запомнился только тесный кузов зерновоза и уплывающие окраины брошенных нами сёл.
Тишина первых дней на Луганщине прошла, противник подтянул миномёты и начал систематические обстрелы посадок. В первый раз прилетело рядом с Соколом. У Сокола была паника. Он даже произнёс такую фразу: «Кто хочет жить, уходите со мной».
Более опытные воины остановили его от бегства из посадки. Успокоили и заверили, что все эти разрывы – не по нам. Нужно просто принять упор лёжа и ждать.
Чуть освоившись, привыкнув к звукам войны, Сокол принялся культивировать в себе смелость. Прежде всего он наловчился скрывать страх в выражении лица и в разговорах.
Ещё ему очень помогало обращаться к тем, кто скрывать эмоции не умел. Он подходил к таким людям и спрашивал: «Страшно?»
От прежних слов «Кто хочет жить…» ничего не осталось. Им на смену пришёл юмор. Человек обживался на войне. И лично я, хоть и был иногда жертвой его попыток самоутвердиться в собственной отваге, не злился на него. Сокол – простой мужик, который десять лет трудился на заводе, любил жену и растил ребёнка. А тут внешние обстоятельства поместили его на войну, где страшные звуки и чудовищные пейзажи из крови и мяса.
Тем более, уняв страх, Сокол проявлял лидерские качества. По сути дела, на посту он был старшим и старался отвечать за людей рядом и оказывать им помощь. К примеру, на лесопосадке впереди нас стоял взвод другой бригады. После нескольких обстрелов они снялись с позиций и куда-то ушли. Их уход был стихийным и, как следствие, очень много запасов еды, оружия, боеприпасов и бытовых вещей оказалось брошено.
В первую ходку Сокол и ещё трое парней принесли несколько мешков еды и АТС – автоматический гранатомёт станковый. Еда в мешках была не очень разнообразной: гороховое пюре в жестяных банках и пластиковые пакеты с плавленым сыром.
Во вторую ходку Сокол решил взять меня, как человека, не имевшего спального мешка.
Он сказал, что видел там несколько спальников. Несмотря на некоторую снисходительную и слегка высокомерную интонацию, с которой он обращался ко мне, как к самому трусливому и глупому человеку во взводе, я про себя искренне поблагодарил его за этот жест.
Мы вышли на рассвете в чистое поле. Ещё не проснулись миномёты и дроны. Без родной лесопосадки, её деревьев и кустов я чувствовал себя очень слабым и беззащитным. В крови играл адреналин. Мне было боязно, но почему-то вместе с тем очень радостно от небольшого приключения.
На покинутой позиции чернели пустые окопы, всюду блестели патроны, цинки, упаковки сухих пайков и жестянки консервов. Где-то на тропах были видны взведённые мины, о наличие которых меня сразу же предупредили, посоветовав смотреть под ноги. Вдоль лесопосадки воронки от прилётов начертили причудливые рисунки на чернозёме. Неровные и витиеватые.
Я уже видел подобные пейзажи. И наша посадка превратилась бы в похожее зрелище, если бы мы ушли. Там, откуда мы уходим, непременно оставалась раскопанная земля: могилы окопов, ямы блиндажей, а также лунки от прилётов. Валялись банки консервов, коробки из-под сухих пайков, втоптанные в землю окурки. Лежали россыпи гильз и цельных патронов. Забытые вещи. Бушлаты, спальные мешки. Ящики от боеприпасов, некогда набитые съестным. Пройдёт всего одна весна, воронки и окопы зарастут травой. Она же скроет и блестящие банки. Гильзы и патроны окажутся под толщей палой листвы и земли. Лишь пустые пластиковые бутылки, в которых некогда была вода, продолжат ещё долго синеть среди зелени.
Природа наше присутствие непременно перемелет, сотрёт наши следы. Наши дела и поступки забудутся. Дожди вместе с ветрами очистят эту землю. Земля забудет, стерпит. И всех примет.
Но вот парадокс этой и любой войны, который я тогда понял, – чем ближе ты к земле держишься, чем глубже зарываешься, тем большая вероятность, что она пустит тебя навсегда в себя чуть позже.
Закинув на спину скрученный спальный мешок, я продолжил осмотр брошенных позиций. Собрал в вещмешок, заблаговременно взятый мной у другого товарища, всё съестное, что нашёл: пакеты конфет, печенье, сахар, чай, и не было предела моей радости, когда я опробовал на вес зелёные со звездой коробки от сухих пайков и почувствовал, что практически всё содержимое на месте. Радость моя закончилась в тот момент, когда я отодвинул картонный лоток. В нос ударил резкий запах плесени и гнили. Видимо, поэтому паек и не был тронут.
Сокол искал ддя себя подсумки, попутно собирая в рюкзак пищу и наборы для чаепитий. Вообще, его внешний вид был немного чудаковат: красные наколенники, автомат с подствольным гранатомётом и патронташ с парой гранат. А его желание ещё больше украсить себя, рационализировать вес и места хранения боекомплекта было странной прихотью и попыткой отвлечься от страха. Я думаю, не нужен ему был этот подсумок.
Мы вернулись, довольные своей добычей. Мужики поставили на костёр котелок, разнеся всем жителям поста радостную весть, что сегодня окунём в воду не по пять раз заваренный одинокий мешочек чая, а несколько свежих пакетиков. И даже сахар в воду добавим. А закусывать будем конфетами разной степени сохранности.
Первый поход в ближайшую деревню тоже был связан с Соколом. Он сказал, что моя очередь отправиться за водой. Идти до деревни нужно было по бетонной дороге на километр вперёд, повернуть и прошагать ещё два километра. Мы вдвоём вышли утром, когда только рассвело.
Под одинокими деревьями на полпути к дороге был пост ребят с батальона. На въезде в деревню стоял грузовик, посечённый осколками. Он принадлежал нашим миномётчикам и был замечен врагами с воздуха. Враги запустили несколько снарядов с большим разбросом.
К счастью, никто из местных жителей и солдат не пострадал. Лишь одна бабка жаловалась нам на то, что в её сарай прилетело. Говорила, ещё отец её этот сарай строил. Плакала, когда вспоминала сам разрыв снаряда. Лепетала, что если бы она была в огороде в тот момент, то была бы мертва.
После сетований на работу украинской артиллерии и разгильдяйство солдат бабка чуть поменяла тон и успокоилась. Посмотрела на меня. Сказала: «Ты такой молодой…» Моя молодость растрогала её, и она поделилась целой тушей курицы. Бабка сказала, что после последних прилётов электричество в деревне пропало, холодильник перестал работать, а значит, мясо бы всё равно испортилось.
За домом этой бабки был ручей. В нём мы с Соколом набирали воду. Нам не раз рассказывали, что пить воду из колодцев нельзя ни в коем случае, – стоячую воду легко отравить. Якобы десятки взводов, отделений и целых рот погибли от этого. Поэтому все старались набирать проточную воду.
После ручья мы двинулись к улице с заброшенными домами. За ними были огороды с уже подоспевшим урожаем. Мы с Соколом набрали в мешки картошку и лук. Наша добыча была солидной: на двоих мы несли десять литров воды, тушу курицы, запас картошки и лука. Недавно Местный принёс на посадку сковородку, а на брошенных позициях нами была найдена коробка с пачками сливочного масла. Ужин обещал быть сытным и вкусным.
Крайней точкой нашего маршрута был поход к бабке, гнавшей самогон. Дорога к её дому была вся в следах от траков и колёс, видимо, все подразделения в округе обращались к ней за товаром, и многие не брезговали подъезжать к ней прямиком на танках и боевых машинах. Бабка была не очень обаятельной и приятной. У бабки были золотые зубы, и речь её содержала в себе мало чисто русских слов. Это был тот же деревенский суржик, но с большей долей украинских выражений. Странно, что даже в пределах одного села люди обладали разными диалектами и набором слов.
Ходили слухи, что у самогонщицы сын служил в ВСУ Потребителей самогона это не останавливало, и может, некоторым успокоением было то обстоятельство, что отпускала она продукцию за российские рубли.
Ужин в тот вечер действительно вышел славным. Готовил его Жека, земляк Сокола. Закончили чаепитием с относительно свежими пакетами чая, что пережили всего две повторные заварки.
Я лёг в тёплый спальник и пребывал в сновидениях до трёх ночи. Ты мне часто тогда снилась. Это неудивительно, ведь перед каждым сном я думал о тебе и просил тебя присниться. Твой образ с чуть размытыми контурами появлялся в ослепительных снах без чёткого сюжета. Я не мог, проснувшись, сказать даже о чём был сон. Главное, что ты была в нём.
Дежурил я обычно с Соколом. Мы первым делом выкуривали одну сигарету на двоих, а затем начинали постепенно готовиться к грядущему дню – искать неподалёку хворост для костра.
Я невзлюбил этот климат. Мне не нравился этот воздух, эта земля. Но меня очень удивили здесь рассветы и закаты. Когда за сбором хвороста я выходил за пределы посадки и перед моими глазами возникал объёмный небосвод с красным кругом на востоке, с которого стекала красная жижа на ватные облака, я, как заворожённый, смотрел на небо и восхищался им. До замирания дыхания.
После окончания дел Сокол садился под дерево и рассказывал о своей жизни. Спокойным, тихим и монотонным голосом он делился историями о работе, жене, ребёнке, о том, сколько у него до войны была зарплата, об увлечениях своего сына. Он гордился им. А мысль о том, что его сын может оказаться здесь, Сокола явно пугала.
Можно сказать, у нас появилась рутина. Утром посты прекращаются, все просыпаются, одна группа отбывает в деревню на поиски материалов, еды и воды, другая остаётся копать основы для грядущих блиндажей и окопов. Кстати говоря, к нашей радости, Снег привёз нам нормальные лопаты, прихватив их в штабе батальона после какого-то совещания командиров. Я помню, как прибежал дедок с первого поста и громко воскликнул:
– Лейтенант лопаты привез!
– Поцелуй его за нас, – отвечал земляк Сокола Витя.
Обычной лопатой было удобнее копать, нежели сапёрной. И уж тем более удобнее, чем консервной банкой и штык-ножом.
Ближе к часу дня начинался дежурный обстрел из миномёта. Пролетал дрон противника, смотрел на изменения, и дальше враги давали оценку нашей работе. Если ландшафт сильно изменился, то они кидали нам шесть мин. Если изменений нет, то на нашу посадку запускали всего три снаряда. Больше всего доставалось Тульской посадке. На неё тратили иногда по пятнадцать мин.
К вечеру мог приехать ЗИЛ. Обычный гражданский грузовик, взятый в одной из деревень, что держал наш батальон. Взвод обеспечения приноровил его к системе полковой логистики, и на нём осуществлялся подвоз еды, материалов и тёплых вещей. Гранит, если появлялся на посадке, всегда спрашивал, чего не хватает, и давал обещание, что попытается в следующий раз доставить нам всё на ЗИЛе.
Редко мне что-то доставалось из вещевого имущества. Практически всё оно оседало на первом посту и дальше по посадке не разносилось. Я, честно, радовался даже новым носкам. Это было маленькое счастье снять недельные носки, которые раз десять промокли, продырявились, и заменить их на новые. Несколько дней ногам будет тепло. До тех пор, пока носки не износятся и не начнут впитывать влагу.
На первом же посту дела шли лучше. Там представители взвода ходили в двух свитерах, вешали спальные мешки на вход перекрытых траншей заместо двери и, по какой-то непонятной нам причине, всегда обладали избыточным запасом консервов и сигарет. Нам они говорили, что делят все поровну, просто они экономнее.
Неожиданностью для взвода стал приезд генерала. Ближе к исходу одного из многих дней три броневика встали на бетонной дороге около Снежной посадки, и с них спешилось двадцать человек. Генерал, несколько офицеров и охрана, судя по всему, из Сил специальных операций. Выглядели они действительно как военные: молодцы в бронежилетах со всеми дополнительными модулями, в чистой одежде с камуфляжем «мультикам», с оружием, на которое были закреплены коллиматоры, прицелы и банки пламегасителей. На их фоне наш взвод был изорванным сбродом.
Генерал зашёл на первый пост и спросил: «Чего вам не хватает, мужики?»
Все сразу же в один голос попросили решить проблему с табаком. Генерал приказал своим людям отдать все имеющиеся сигареты в наше распоряжение. Вообще, сигареты нам привозили. После распределения получалось десять сигарет на человека в день. Но нервы требовали больше.
Затем генерал обрадовал нас обещанием – скоро впереди всё зачистят, и мы переедем из холодной посадки в тёплые домики. Генерал заверил нас, что здесь больше не красная зона, а жёлтая. Тогда ещё старались как-то составить классификацию районов боевых действий, где наиболее близкая к врагу и наиболее горячая точка называлась красной.