Мы начали расходиться. Кто на посты, кто выбирать канаву или куст для сна. Я увидел прямоугольник автобусной остановки и поспешил занять место на скамейке. Сел на неё, прижался к стене и закрыл глаза.
Ночью я отправился на поиски цветочных клумб. Я бродил по дворам вблизи общежития и в каждом находил хотя бы один красивый и большой цветок для букета. Собрав приличную охапку, я вернулся к себе. Мимо охранников в общежитии я пронёс цветы для тебя, пряча их за бортом пальто. В своей комнате я нашёл графин, наполнил водой и поставил туда цветы. Половину ночи не мог уснуть. Время от времени вскакивал с кровати и подходил к подоконнику, где стояли цветы. Проверял, не увял ли хоть один лепесток.
Днём, после пар, я перевязал букет нитью и упаковал его в свою курсовую работу. Я её давно уже к тому времени сдал, и эти бумажки просто копили пыль в моей прикроватной тумбе.
Во время поездки на автобусе, в метро я берёг букет от случайных касаний попутчиков. Увиделись мы на «Адмиралтейской». Я знал, что это не очень далеко от твоего дома, и тебе будет легко занести букет.
Увидел тебя. Улыбнулся. И ты мне улыбнулась. С удивлением взглянула на этот свёрток с чёрными буквами. Я сразу сказал: «Это моя курсовая о белой эмиграции, можешь почитать». Ты чуть отвернула верхние листочки и обнажила цветы. Серые здания «Адмиралтейской». Серое небо. Серые прохожие и автомобили, которые в Центральном районе исключительно в серых, чёрных и белых тонах. И такая пёстрая палитра в твоих руках. Я предложил пойти до тебя, чтобы ты занесла цветы домой, а потом спустилась бы и мы бы пошли гулять дальше.
Я решил передразнить твоё загадочное молчание в конце прошлой встречи. Ни слова не говорил. Тормозил на светофорах, где для пешеходов горел зелёный цвет. Ты, смеясь, обвиняла меня в том, что это издевательство, и вообще глупо. Я соглашался кивками головы. Иногда мог обронить одно предложение: «Ну вот, ты теперь понимаешь, каково было мне!»
У твоего подъезда я остановился. Даже когда ты открыла дверь, я не хотел заходить. Ты чуть ли не силой меня затолкала. Пришлось пройти в квартиру. Пока ты искала подобие вазы и наполняла её водой, я осматривал в прихожей пальто на вешалке и твою коллекцию головных уборов.
Вернувшись ко мне, ты увидела, к чему прикован мой взор. Взяла с полки беретку и накинула себе на голову. Мы посмеялись.
Мы сидели на скамейке в одном дворе от твоего жилья. Я почему-то решил задавать серьёзные вопросы. Для меня было загадкой, почему с тобой так хорошо. Я пытался раскрыть тайну. Кончилось всё тем, что я спросил, почему ты так странно целуешься. Ты сказала, что не странно, и поцеловала меня. Потом сказала, что холодно и нужно идти в дом. Мне пришлось смириться.
На пути к тебе я сказал, что у меня почти нет сигарет и что без алкоголя я долго не выдержу наше общение. Ты заверила меня, что хоть и не куришь, но у тебя есть сигареты, а ещё оставалась чача с поездки в Грузию.
У тебя была квартира-студия. Столик, два стула, кухонный угол и матрас. Квартира была очень аскетичной. Я сидел напротив. Ты молчала, щурила глаза и лукаво улыбалась. Я впервые в жизни пил чачу, смотрел на тебя и на часы, увлечённо о чём-то рассказывая. Ты молча слушала. Когда время приблизилось к одиннадцати, я сказал, что мне пора на автобус. Ты сказала, что никуда я не поеду. Я сказал, что не хочу спать на полу. Ты сказала, что я и не буду.
Уложила меня на свой матрас ближе к стенке. После пошла в душевую комнату, переоделась в ночнушку там же, вернулась и легла рядом. Я повернулся к стене. От усталости и выпитого быстро уснул. Проснулся, обнимая тебя за живот. Решил, что это ты меня перевернула во сне и переложила мою руку на себя.
Утром мы пили чай. Мне нужно было успеть на пары. Я обнял тебя и выбежал на улицу. Светило такое ласковое солнце. Так хорошо было на душе. Я медленно шёл до метро, оборачиваясь в сторону твоего дома. На ходу курил сигарету и улыбался, глядя на прохожих.
Весь следующий день мы провели в томительном ожидании приказов, лёжа под кустами дороги, любуясь проезжающими танками, грузовиками и гражданскими авто. После мы оказались в недолгой поездке на борту гружённого танковыми минами и тротилом грузовика. Затем в пешем путешествии достигли будущей позиции.
Как весенний ветер срывает пух с седых одуванчиков, так Гранит сдирал с остатков личного состава батальона группки людей и рассылал их на разные рубежи новой линии обороны. Я с ещё десятком солдат оказался около газовой станции на окраине неизвестной деревеньки. Гранит разговаривал со старшим нашей группы, мужиком, который здесь пробыл уже несколько месяцев. Рядом с ним были опытные бойцы, слушавшие советы и распоряжения комбата.
Когда Гранит увидел, что я стою и слушаю разговор, он спросил у старшего: «Этот с вами?» Ему ответили, что я не с ними. Он спросил меня: «Кто ты?» Я ему ответил, что прибыл совсем недавно. Пару дней назад. Гранит посмотрел на старшего и приказал: «Его беречь, как зеницу ока. Свой первый бой он выдержал».
Я, памятуя о том, как Гранит отправил нас с пола школы отбивать назад деревню, пребывал под его мощным обаянием. Его краткая речь казалась мне очень сильной и правильной. Я очень уважал его как командира.
Когда Гранит ушёл, мы заняли небольшой участок лесопосадки. У кого-то были даже спальные мешки и пенные лежанки с собой. Нам выдали несколько коробок сухих пайков. Я пожаловался, что плохо себя чувствую, и один мужик в очках, возрастом старше сорока, достал из рюкзака пачки таблеток и дал устную инструкцию по их употреблению. Другой мужик, значительно моложе, увидя, что на мне лишь демисезонный китель, отдал свой бушлат, сказав, что ему он не подошёл по размеру.
Очень хотелось пить. Я увидел парня, ищущего по кустам, и под деревьями пластиковые бутылки для воды. Я спросил его о намерениях и навязался отправиться с ним в поход до колодца или колонки.
Наполнив мешок тарой, он быстро пошёл на выход из посадки, и я последовал за ним. На тропе около жёлтого куба газовой станции я назвался и протянул ему руку. Он назвался в ответ и пожал мою ладонь. Его звали Толян. Позывной – «Местный».
С Местным мы спустились к первому же домику. Местный постучал в калитку и прошёл во двор. Там были бабка и дед. Они разговаривали на суржике – помеси русского языка и украинского. Местный узнавал у них, где можно набрать воды.
Разговор с нами вела в основном бабка. Она сказала, что воды набрать можно прямо у них во дворе. Пожаловалась на то, что магазин больше не работает, и на то, что ей не нужна эта война. Рассказывала про свою внучку. В целом, она была настроена к нам положительно. Особенно её удивило, что я такой молодой. Она помогла набрать воды, а также дала нам бутыль молока и несколько маленьких арбузиков. Как она сказала, «кавунов».
Я был удивлён умению Местного находить общий язык с мирными жителями и располагать их к себе. Мне кажется, с иным человеком наша добыча была бы куда скуднее. Я подумал, что он получил свой позывной за умение общаться с местными.
Мне было очень страшно с тех пор, как я попал на войну, и даже тот факт, что сейчас вокруг нет разрывов и стрельбы, не особо меня успокаивал, я всё равно ждал начала боя в любой момент. Но рядом с Толяном у меня возникало чувство безопасности. Мне было с ним очень спокойно.
Вернувшись в посадку, я смог запить таблетки, развёл концентрат из сухпайка в одной бутылке, перекусил холодной гречкой и отведал кавуна. Спальников было значительно меньше, чем людей, и старший принял решение выставлять людей на посты так, чтобы все отдыхающие могли укрываться. Учтя, что я болен, мне наказали спать всю ночь и обнадёжили, что дежурить есть кому. Я был этим очень растроган и благодарен людям вокруг меня.
После пробуждения оказалось, что мы снова меняем позицию. Нас полем повели к другой посадке. На берцы налипал чернозём. Со мной одновременно шло четыре килограмма почвы. И когда мы проходили по колеям от гусеничной техники, я осознал, что земля здесь – это пластилин, который пытается в себя засосать и сожрать каждого путника.
В другой посадке я встретил своих знакомых: Зёму, того парня, который в школе перед нашим бегством достал масло от священника и крестил нас, Ученика, проще говоря, тех, с кем вместе подписывал контракт. Они разводили костры, рядом с одним из которых встал я. С нами был и Тула. У него были очень уставшие глаза. Первый бой выдался тяжёлым и для него. После училища – сразу в войну.
Уже два дня проходили относительно спокойно. Без смертей, ранений, без нескончаемой артиллерийской перестрелки. Все улыбались тишине. Разговоры были теплее, взгляды проще. Многие рассказывали о том, откуда они, какие-то забавные случаи из жизни, шутили.
К вечеру мы снова перетасовались на разные группы и двинулись по бетонной дороге к новым позициям. Нас завели в лесопосадку. В поле впереди росли подсолнухи. Без жёлтых лепестков. Одна черная сердцевина с семечками да ржавеющий стебель. В поле позади колыхалось на ветру сутулое пшено. Хоть и был октябрь, но деревья и кусты оставались зелёными и пышными. Они вполне могли укрыть нас от глаз с неба.
Почти весь северо-восток Украины и запад АНР – это сплошные поля, между которыми лесопосадки шириной метров пять и длиной в километры. Где-то я слышал, что сажали их по большей части при Хрущёве. Тысячи посадок на этой войне тогда получали имена и заселялись людьми. Становились домом для взводов и рот, местом сражений, местом гибели.
Вот и наша лесопосадка нашла нас. Она пустила в себя двадцать шесть мужчин, уставших, плохо одетых, голодных, чумазых, вооружённых автоматами и одним гранатомётом.
Мы разделились на посты. Я оказался на третьем. Со мной был тот старший, которому комбат велел беречь меня. У него был странный позывной – «Пиво». Был на посту и Местный, и тот мужик в очках, который дал мне лекарства. Мужик в очках имел звание старшего лейтенанта запаса и до сокращения служил в Вооружённых силах командиром расчёта ПВО. Когда он подписал добровольческий контракт на три месяца, в его военном билете появилась новая должность – стрелок. Его все звали Старлеем. И пары шутливых обращений хватило, чтобы это превратилось в позывной.
Ещё одним человеком на посту был Тойота. На вид ему было сорок лет. Аккуратная борода, спокойный тембр голоса и довольно хорошая, вежливая речь. Пятым бойцом на нашем посту был Данила. Тоже мужик в возрасте, очень простой. Даже без позывного. Просто Данила.
Я попытался из веточек соорудить себе шалаш в небольшой выемке в земле. Пока до заката оставался час, мы развели костёр и доели остатки сухого пайка, который был у мужиков в рюкзаках и вещмешках. Как стемнело, я залез в свой шалашик. Я лёг на расстеленный бронежилет, под голову положил каску. Заправил штаны в носки, укрылся капюшоном, поднял воротник до уровня носа и старался дышать внутрь кителя, чтобы своим теплом себя протопить. Перчатки свои я оставил в Харьковской области. Привычно обнимал сам себя, пытаясь увеличить теплоотдачу и используя как источник обогрева лишь свой организм.
Больше всего, наверное, помогало самовнушение. Хоть дул сильный и холодный ветер, хоть ночь крыла землю, хоть почва уже сама чувствовала октябрь и остывала от летнего тепла, я думал, что мне не холодно. Представлял, что лежу на кровати. Обнимаю тёплую тебя. В этом видении я закрыл окно, которое ты любишь оставлять открытым, даже если на улице очень холодно. Мне было спокойно, и я не замечал прохлады, когда такие картины рисовались в моем воображении.
Как я уже сказал, первоначально старшим нашего взвода был Пиво. Ему на вид было чуть за сорок, он в первое же моё пробуждение оправдал свой позывной: открыв глаза, я увидел мужиков около костра, среди которых громче всех голосил охмелевший Пиво. Поскольку всё тело моё дрожало, первой моей реакций было двигаться в сторону источника тепла. Я встал рядом с костром и принимал на себя его жар. Пиво явно был сильно пьян. В его железной кружке переливалась водка, наличие которой он постоянно проверял косящим взглядом. Тот факт, что я проснулся, вызвал в нём небольшой приступ высокомерия. Он предложил мне водки. Я отказался. Пиво сразу же упрекнул меня в том, что я, наверное, только всякие коктейльчики пью, а не водку, как настоящий мужик. Данила тем временем бубнил что-то Тойоте на ухо. Переживал за нетрезвый вид Пива.
Тойота, Старлей, Местный и Пиво чокнулись. Выпили. Затем Пиво стал расспрашивать меня о том, зачем я сюда пришёл. Критиковал меня за то, что и так скудные запасы воды я тратил на концентрат из сухого пайка. В этот раз его осадил спокойный Тойота. Он сказал: «Отстань ты уже от пацана».
Нас с Данилой оставили стоять на посту до утра. Он мне рассказал, откуда на позиции появился алкоголь: какой-то молодой парень с четвёртого поста и Киллер со второго пошли вечером на поиски магазина. Несколько бутылок газированной воды и пара водки – вся их добыча. Как оставшийся за старшего, Пиво решил конфисковать у своих подчинённых алкоголь, для профилактики чрезвычайных происшествий.
Утром Пиво протрезвел. Когда мы стояли всем постом и обговаривали некоторые бытовые вопросы, он даже извинился передо мной. Как я понял, Пиво когда-то давно был контрактником. Затем ушёл из армии. После начала войны он принял решение вернуться к армейской службе. Несколько месяцев он уже находился на фронте и был процежен через сито боёв, отступлений и обстрелов.
Когда приезжал комбат и беседовал с нашим старшим, Пиво неохотно принимал участие в этих разговорах и искренне не понимал, почему ему выпала тяжкая доля управленца.
Сложнее всего ему давалось донесение до личного состава наших задач и объяснение того, что с нами происходит. К примеру, на следующий день после новоселья в лесопосадке нам из еды привезли несколько коробок, в которых были сушки и паштет. На первом посту математически подсчитали количество продуктов и количество людей в посадке. Выходило: на одного человека две сушки и треть банки паштета. Воды, соответственно, в принципе не привезли. У многих возникал вопрос по поводу такого обеспечения – это шутка? Естественно, люди задавали такой вопрос старшему. Ответить на него он не мог. Но зато смог добавить одну фразу, после которой количество вопросов лишь возрастало: «Это нам на двое суток».