Утром выскочило солнце. Мы стояли у заправки и наслаждались тишиной. Почти не было слышно артиллерийских и миномётных перестрелок. К нам успело прийти понимание того, что не стоит толпиться на открытой местности, и мы пытались рассеяться под деревьями с ещё зелёными и густыми кронами.
Прибыл незнакомый нам командир. Он построил нас на открытой местности и пытался донести грядущие задачи. Люди перебивали его, говорили о том, как устали, о том, что хотят есть и пить.
На все попытки личного состава жаловаться на условия командир отвечал криком и фразой: «Пока я говорю, вы молчите». Лишь устав от перепалок, он смиренно пообещал нам, что будет и еда, и отдых, но сейчас мы занимаем новые позиции.
Нас взялись делить на группы. Меня снова поставили с дефективным пулемётчиком. Я сказал, что не хочу находиться с ним рядом. У меня в руках ещё был короб пулемётных патронов, и я попытался демонстративно поставить его перед ногами этого солдата с пулемётом.
Все смеялись. Особенно те, кто вчера попал под его обстрел. Смеялся и Тула. Он сказал, что мне придётся потерпеть.
Люди, похожие на офицеров или, по крайней мере, на обременённых властью опытных бойцов, начали разводить солдат на новые точки. Пока я стоял под деревом и ждал своей очереди, мне пришлось попутно выслушивать разговоры солдат. Почти все, с кем я в один день подписывал контракт, заявили, что хотят свои контракты расторгнуть. Я понимал, насколько это дурацкие планы. Пока в стране идёт мобилизация, никого не уволят. Я думал про себя, что даже будь такая возможность, я бы не уволился раньше срока. Я понимал, что мне очень страшно и что я не хочу умереть. Но мне казалось, должен же я пройти это всё до конца. Всего лишь три месяца.
Большую часть батальона, вернее, то, что от него осталось, разместили на заброшенном заводе. Нас с пулемётчиком и ещё несколькими мужиками отвели в посадку вблизи железной дороги.
Нам сказали смотреть в сторону железки и открывать огонь без предупреждения по всему, что движется. Наверное, и получаса гляделок на щебёнку не прошло, как мы увидели двух старушек на велосипедах. Мы были в глубокой зелени, и вряд ли они нас заметили. Огонь никто открывать не стал. Даже дурной пулемётчик.
Обещали смену через четыре часа.
По прошествии четырёх часов ничего не изменилось, кроме того, что пулемётчик ушёл. Затем ещё два мужика сказали, что проверят обстановку на заводе и спросят, что же там с нашей сменой.
По итогу на посту остался я и один парень лет тридцати. Мы по очереди спали. Лёжа на животе, поставив перед лицом автомат на магазин и упираясь подбородком о приклад. Такая неудобная поза не была препятствием для дрёмы. Глаза закрывались сами собой. Стемнело, а значит, прошло уже часов десять. Я замёрз без бушлата. Нас так никто и не поменял. Мы решили всё-таки пойти на завод. Каждый понимал, что фактически мы оставляем позицию. Но иначе о нас бы попросту не вспомнили.
На заводе всё было хорошо. В полуразрушенном ангаре на костре жарили свинью и подготавливали картошку для запекания на углях. В основном все слонялись без дела и обсуждали главную весть: привоз еды. Откуда взялась свинья и картошка, я мог только строить догадки.
Мы нашли Тулу. Рассказали о том, как доблестно дежурили десять часов, но после решили удостовериться, что наша работа не была предана забвению. Тула на нас накричал. Затем сказал, что в домике можно отдохнуть, и сейчас он пошлёт других людей на наш пост.
Мы прошли в домик, где, судя по всему, во времена жизни завода была бухгалтерия. Там солдаты занавесили окна тканями, заложили картонками и фанерами, разожгли печь, постелили на пол палеты.
Была еда и вода: коробка тушёнки, коробка галет россыпью и несколько бутылок сгущёнки с синеватыми этикетами. Я открыл тушёнку ржавым кухонным ножиком, зачерпнул им желе говяжьего жира и мясные волокна, и, стараясь не оцарапать язык, поместил в рот. Я закусывал мясо тушёной коровы галетами, и мне казалось, я в жизни ничего вкуснее не пробовал. Не успел я и половину банки переместить в желудок, как незнакомый мне старик с усами сказал, чтобы я поделился с ним. Будто других банок в помещении не было. Я отдал ему и нож, и банку. Потом взял в руки бутылку сгущёнки, отпил из неё, а затем влил в себя холодную воду.
Мне казалось, что я очень сытый и довольный. Я лёг на палетту, чуть расстегнул молнию на кителе и обнял себя. Я пытался внушить мысль, что мне тепло. Решил представить что-то очень горячее рядом с собой. Конечно же, я думал, будто обнимаю твоё тёплое тело. Я даже представлял в этой фантазии, что у тебя температура и ты теплее, чем обычно. Мне было очень хорошо. Я уснул.
Проснувшись, я услышал, как с улицы пришёл пацан с позывным «Чечен». Пацан не был чеченцем. Он был осетином. Просто несмотря на юный возраст, у него была густая чёрная борода. Чечен сказал, что мы теперь в России. Днём на новых территориях прошёл референдум о присоединении к Российской Федерации, и вот к ночи подсчитали голоса, и все жители практически единогласно проголосовали за вхождение этих регионов в состав России.
Ещё я слышал крики пулемётчика. Он объяснял Туле, что натёр ноги, очень устал и на пост не пойдёт. Тула пытался с ним спорить, но гонор этого странного человека оказался сильнее лейтенантских погон.
В общей сложности у меня на сон было часа четыре. Мне их хватило. С тем же парнем мы утром вернулись на прежний пост у железки. У нас был один бушлат на двоих, и мы по очереди его надевали. В принципе, он мог бы наслаждаться тёплой вещью один, поскольку бушлат – то был его, а где утратил свою верхнюю одежду я – мои проблемы. Не знаю почему, но я был очень растроган таким проявлением доброты ко мне. Пока что в условиях смертельной опасности люди раскрывались с не самой приятной стороны.
Мы проводили на этом посту теперь по четыре часа. А четыре часа у нас было на отдых.
Во время очередной пересменки в сторону нашей посадки шла ещё одна группа. Среди них дед лет шестидесяти, у которого в руках был пулемёт. Около забора, когда мы от бухгалтерии и метров ста не прошли, он сказал мне:
– Ты молодой. Возьми пулемёт.
Я чувствовал себя уставшим, у меня от беготни и трудов в течение нескольких суток болели руки и ноги. Я потянулся за пулемётом и добавил со злобой:
– Если ты такой старый, зачем на войну пошёл?
Каким-то образом привычная моя смена с тем парнем перетасовалась с другой, и несколько часов мне пришлось просидеть снова с пулемётчиком. Он постоянно куда-то отходил, оставляя меня одного, через неустановленные промежутки времени возвращался и ненормированное количество минут нёс свою службу.
В один из моментов его отсутствия в нашу посадку со стороны завода пришли сапёры. Они несли в руках танковые мины и попросили меня не стрелять, когда они будут возвращаться.
Пока сапёры делали свою работу, пулемётчик вернулся. Я ему рассказал про сапёров. Он взвёл пулемёт и сказал, что с той стороны могут идти только враги. Я потратил несколько минут на уговоры не открывать огонь. Получилось с большим трудом. Сапёры благополучно прошли через нас. Я хотел сказать, что спас им жизнь, но промолчал.
Ближе к полудню началась перестрелка танков. Непонятно, чьи дроны жужжали над нашей посадкой. С нашей стороны танк сделал несколько выстрелов, и по нему началась работа врагов. Через несколько небольших разрывов в пустоту враги смогли попасть по нашему танку. Он был относительно далеко от нас, но мы почувствовали силу разрыва, когда в нём произошла детонация боекомплекта.
Только я должен был смениться, пришли другие солдаты и сказали, что отдыхающих больше нет. Все задействованы в усилении на постах, ожидается атака противника.
И вот мы уже вчетвером сидели под деревьями и кустами, к которым я за сутки успел привыкнуть.
На заводе кто-то кричал. Там раздавалась автоматная стрельба. Эти обстоятельства навели смуту. Сначала один солдат сказал, что пойдёт узнает, что же за суматоха на заводе. Через десять минут убыл второй. Ну и за ним последовал третий. И вот я сижу совершенно один под кустом. Смотрю глазами и стволом автомата в сторону дороги. Никто не возвращался. Я хотел бы остаться на посту и ни в коем случае не покидать его без боевого распоряжения командира. Я столкнулся с моральным выбором: исполнять свой воинский долг или же поддаться инстинкту самосохранения и пойти узнать обстановку на заводе.
Быстрым шагом прошёл по посадке, по тропинкам вдоль заборов и вышел к скоплению зданий разной степени ветхости. Никого по дороге не встретил. Никого не было около поста у ворот. Никого не было на крыше самого высокого здания. А в домике, где я до этого отдыхал, на входе была растяжка с гранатой. Я решил вернуться к заправке.
Как только я покинул пределы завода и оказался на асфальтной дороге, я увидел фигуру Говоруна, который крикнул мне, чтобы я бежал быстрее. Я исполнил приказ и ускорился.
Около заправки стоял зерновоз-самосвал советского производства. В его кузов грузились люди. Всё, что оставалось от батальона. Места там было не очень много. Люди сидели на крыше, друг на дружке. К тому же в него заранее нагрузили новое пополнение, которое до этого сутки пребывало в сельской школе.
Я нашёл такое место, что упирался головой в кабину и мог даже чуть растянуть на полу ноги.
Я не совсем понимал, что происходило. Судя по всему, мы куда-то уезжали. И люди, которые были на моем посту, соответственно, узнав об отступлении, решили первым делом загрузиться в этот спасительный зерновоз. А о том, чтобы предупредить меня, никто думать не стал.
Когда личный состав был загружен в транспорт, мы подъехали к школе, и водитель, собственно, Говорун, поставил машину под деревья.
Солнце краснело и опускалось на западе. Тени деревьев и зданий села увеличивались и постепенно застилали собой всё пространство. Заводились полковые танки, боевые машины пехоты, гружённые людьми, и медленно начиналось их движение. Особенно меня тогда напугал звук двигателей танков Т-80. Уж больно сильно их посвистывание напоминало гул миномётных прилётов. Пока наш зерновоз стоял, я рассмотрел огромный баннер недалеко от школы. Там был нарисован флаг Российской Федерации и двухглавый орёл. Под этими символами огромными белыми буквами было начертано: «Мы с Россией один народ!» Когда началось движение, я увидел ещё один баннер, где буквы на фоне схожих государственных символов говорили, что мы своих не бросаем. Я плохо себя чувствовал, смотря на эти баннеры. Будто мы что-то предаём.
Из домов выходили местные жители. Кто-то спрашивал разрешения уехать за нами. Кто-то кричал нам вслед проклятья и показывал неприличные жесты.
Когда мы переместились к другой улице и снова встали под защиту деревьев, один мужик в кузове закричал, на него село два человека. Ему помогли выбраться из кузова и усадили на гражданскую легковую машину, которой управлял Гранит.
Стемнело, и наша машина двигалась уже без остановок. Огромная колонна самых разных видов транспорта – машин Росгвардии с мигалками, танков и гражданских машин с солдатами в салонах и в кузовах – двигалась в обратную от заката сторону.
Куда мы ехали, никто не догадывался. Я думал почему-то, вернее, я надеялся, что сейчас у нас будет ротация, и может даже, мы проведём время отдыха в каком-нибудь палаточном лагере, наподобие того, где мы заключали контракты и получали оружие. Я думал, что смогу позвонить тебе.
Несколько часов заняло это путешествие. Была густая ночь, когда на одной из дорог Говорун завёл машину в канаву, из которой не было возможности выбраться.
Когда мы спешились из зерновоза и начали строиться, перед нами встал Гранит. Первым делом он удивлённо сказал:
– Вас тут целое войско!
Хотя то, что остаткам батальона удалось загрузиться в один зерновоз, говорило о многом…
Мне не хватало все эти дни объяснений со стороны руководства, что же вообще происходит вокруг нас. Командир батальона решил взять на себя ответственность и провести некоторое подобие занятия по военно-политической подготовке и информированию о текущем положении дел на фронте.
Первым делом Гранит поздравил нас с Днём мотострелка. Сказал, что для многих из нас это был первый бой, очень порадовался тому, что мы побывали под огнём миномётов и в стрелковом бою. И говорил он это с такой искоркой в глазах и в таком восхищённом тоне, будто это делало нас опытными псами войны, и впредь нас ждут исключительно победы. Затем Гранит перешёл к пересказу черновой главы того учебника истории, который мы потом и кровью писали для будущих поколений: сейчас все села, все деревни на пути украинской военной машины сдавались за час боя. У нас был приказ продержаться сутки. Мы смогли за одну деревню сражаться трое суток. Радости эти слова ни у кого не вызвали. Хоть интонация комбата предполагала, что мы должны испытать гордость за свои деяния, но все мы так устали и были обескуражены войной, что мало нашлось бы на земле вещей, нас обнадёживающих. Ещё Гранит решил обозначить последующие задачи. Он говорил, мол, мужики, вы теперь пограничники, поскольку сейчас мы в России на границе нового субъекта нашего государства – Луганской Народной Республики, где она граничит с Харьковской областью, и защищать будем эту самую границу. Мысленно, наверное, многие из этой речи поняли для себя, что теперь можно будет пить и на День мотострелка, и на День пограничника. Самые оптимистичные наверняка даже подумали, что и на грядущий День победы тоже не будет грехом опрокинуть пару рюмок.
Про Харьковскую область, из которой мы как раз вышли, Гранит сказал, что референдум она не проводила, а значит, жалеть народ, там оставшийся, и саму землю, за которую погибло уже много наших солдат, мы не должны.
Завершил свою мощную речугу командир батальона рассказом о диверсионных группах врага, от которых мы должны обезопаситься ночными постами. Он начал описывать их страсть к использованию ножей, и особенно про неравнодушие диверсантов к процессу отрезания гениталий. Пьяный Говорун зашагал перед строем, услышав про ножи, и сказал, что может показать красный от крови нож. Гранит сощурил глаза, подал голову назад и перед строем, даже не делая скидки на то, что Говорун с начала войны на фронте, выходил только один раз по ранению и попадал под огонь «Ураганов», осадил нашего ротного, используя матерные словесные конструкции.