Когда мы перешли с бега на шаг, перестали чувствовать на себе взор оператора БПЛА и физически ощущать, как на другом краю вражеский наводчик закидывает мину в ствол, многие солдаты начали падать к лужам, зачерпывать ладонями грязную воду и пить её.

На подходе к следующему населённому пункту мы увидели пост своих. Попросили у них воды. Они сказали, что воды нет. Есть только лимонад. Мы передавали друг другу двухлитровую бутыль оранжевой химозной жидкости. Понемногу отпивали из неё, стараясь не пить слишком много, чтобы на всех хватило.

Я шёл рядом с Бароном. Он говорил, что его откинуло в дерево ударной волной вражеского снаряда. Барон хвастался, что убил человека. Врага. Явно врал. Я шёл рядом с Бароном лишь потому, что он находился на войне больше. Надеялся на его боевой опыт и старался успокоить себя тем, что иду рядом с человеком, который здесь умудрялся выживать месяцами.

Подойдя к соседнему селу, я понял, откуда у пацанов на посту возле дороги был лимонад. Рядом с заправкой находился магазин, который ранее накрыло огнём артиллерии.

7

Уже стемнело к тому моменту, когда мы добрались до школы в этом селе, где также расположились наши войска. Я думал о еде и о том, как хорошо было бы наполнить свой желудок хоть чем-то. Чтобы он не тянул, не рычал, чтобы он не был пуст. Я думал о том, что смогу попить холодной воды и убрать сухость. Смогу лечь. Расслабить ноги. Скинуть ношу из бронежилета, автомата, разгрузки и дать спине отдых. И как я мечтал о том, что смогу уснуть! Сон такое сладкое, небесное явление, как я о нём мечтал!

Нас отвели в школьный спортзал. Там было темно, только красный свет фонаря провожавшего нас солдата разгонял ночь. В спортзале людей не было. Были лишь сваленные в кучу ящики с боеприпасами, баулы, рюкзаки и сумки.

Я, не снимая ничего с себя, упал на деревянные половицы зала. Закрыл глаза. У меня не было сил. Несколько суток без сна, без регулярных приёмов пищи, без нужного количества воды. В постоянном стрессе и напряжении. Мне казалось, что вот теперь я счастлив. Я в безопасности. Я живой. Я могу отдыхать.

Исполнение мечты прервал вошедший в спортзал человек. Наш комбат. Мы все встали. Гранит сказал:

– Ну что, сдали деревню? Облажались? А теперь пойдём равнять счёты с нациками. Пьём воду, курим, пополняем боекомплект и возвращаемся. С артиллерией я уже связался.

Мы все удивились. Почему мы опять должны туда идти? Не те, кто был в этой школе. Не те, кто был на постах между двумя населёнными пунктами. А именно мы.

Я попросил в темноте у горящей точки закурить. Чёрное облако с горящей точкой в зубах зашевелилось. Оно зашуршало по своим карманам, заскрипело картоном пачки и достало оттуда сигарету. Ладонью нащупало мой локоть. Спустилось по нему вниз и дало моей ладони сигарету. Я её закурил.

На половине сигареты я услышал звук отворачивающейся крышки бутылки. И как по чьим-то горлам льется вода. Спустя минуту пластиковая бутылка оказалась и у меня в руке. Я отпил. Совсем немного. Командир батальона сказал, что нам пора выходить на улицу.

Слепо я шёл за голосами и за топотом ног по школьным коридорам. На улице было светлее, чем в школе. Звёзды на небе спустились ниже обычного и делали различимыми хотя бы очертания мира. Нам сказали садиться в микроавтобус. Внутри была кровь, пахло мёртвым, сырым, гарью пороха. Ещё был отчётливый запах железа. Спрашивали, кому нужны ещё магазины. Передавали их. Двигатель работал, колёса гудели, рессоры скрипели. И снова я слышал, как кто-то забивал патроны в магазины. Никому не хотелось туда возвращаться. Тем более не получив возможность хоть немного отдохнуть. Было страшно. Ведь враги уже наверняка заняли всю деревню. Их больше. У них больше танков, больше миномётов. У них есть дроны. А у нас? Лишь горстка уставших солдат на микроавтобусе? Ведь даже та толпа, что бежала по дороге, куда-то отвалилась. Кто-то отпал на постах у дороги, кто-то знал, куда можно было пойти в соседнем посёлке, кроме как в школу.

За нашим микроавтобусом следовала легковая машина. В ней были Говорун, Гранит и несколько солдат.

Мы быстро выгрузились. Микроавтобус, не зажигая фар, развернулся и уехал обратно. Лишь легковую машину, в которой был Гранит, оставили под деревом. Кто-то выгружал из её багажника ящики с гранатами, цинки патронов. На окраинах разносились автоматные очереди, плевки гранатомётов, а также миномётные всхлипы. Горизонт краснел от разрывов РСЗО. И пары секунд не проходило, как он вновь остывал и окрашивался чёрным.

Гранит делил нас на группы. Раздавал задачи и объяснял маршруты. Мне он выдал короб пулемётных патронов и тяжеленный цинк. Сказал, что я буду помощником пулемётчика в группе у Стального. Я подошёл к дереву, где стоял тучный человек с пулемётом. К нам подходили ещё люди, среди которых был и Стальной. Он сказал нам идти цепью на интервалах в несколько метров. По тропинкам лесов и по кустарникам мы подбирались к деревне. Когда устроили небольшой привал под густыми соснами, я попросил у Стального воды. Он сказал, что понимает, как я хочу пить. Говорил, что он всё это прочувствовал ещё в Чечне. Стальной посоветовал мне прикусить язык, и тогда будет меньше потребность в воде. Группе надоело бренчание цинка и короба, которые я нёс с собой. Они разрешили мне бросить цинк. Я с радостью это исполнил. Около дороги, перед которой расстилалось подсолнечное поле, меня и пулемётчика усадили под куст. Стальной указал направление, откуда пойдёт враг, и предупредил, что позади нас пройдёт он – выставлять дальше людей на позиции. Пулемётчик всё перепутал. Я пытался с ним спорить, но это оказалось бесполезным занятием. Он сказал, что его утром контузило, он обкололся промедолом, и назвал меня трусом, когда я пытался убедить его в том, что он неверно избрал направление для стрельбы. Кроме того, по речи пулемётчика было ясно, что он когда-то сидел в тюрьме.

Общая усталость не позволила мне продолжить спор. Я поставил цевьё автомата на брёвнышко и, упершись подбородком в приклад, пытался смотреть в темноту. Сам не заметил, как закрыл глаза. У меня был сон меньше минуты. Он прервался от того, что рядом со мной взвели пулемёт. Я открыл глаза и увидел, как из пулемёта летят трассеры. Фигурки людей, подсвеченные жёлтыми лучами, отпрыгивали от огня. До этих фигурок было метров двадцать. Но пулемётчик не переносил угол обстрела и палил в одну точку. Он успел выпустить три десятка пуль, прежде чем Стальной из темноты закричал: «Хорош по своим стрелять!».

После этого нам пришлось двинуться ещё вперёд. В этот раз позицию определили под деревом у дороги. Оно укрывало нас от взгляда сверху. Прочие наши товарищи с автоматами легли в канаву у дороги. Более часа мы смотрели в темноту, туда были направлены стволы нашего оружия.

Мы видели, как огромное тёмное здание, видимо, школа, в которой мы сидели с утра, вспыхивает от попаданий по ней гранатомётов. Как красные вспышки «Градов» разгоняют тьму. И всё это было среди странной мешанины приглушённых выстрелов стрелкового оружия, разрывов снарядов и мин. И все источники шума рождались и гасли на разном отдалении.

За час я успел несколько раз провалиться в сон, из которого выходил менее чем за половину минуты. Последнее пробуждение было связано с тем, что всё оружие нашего отряда открыло огонь в тёмное поле подсолнухов. Стальной, находившийся рядом с пулемётной точкой, сделал несколько выстрелов из одноразовых гранатомётов по этому полю. Постепенно все прекратили стрелять. Среди запаха пороха и тишины мы продолжили следить за тьмой до тех пор, пока Стальной не довёл до нас приказ на отход.

Мы снялись с позиций и пошли той же дорогой обратно. Зашли в один дом, с целью перекурить. Там кто-то включил тусклый фонарик, и я смог рассмотреть лица всех, с кем мы проделали эту ночную вылазку. Среди них был тот парень из школы, у которого с собой имелось масло, был тут и Ученик в своих треснувших очках, и я лучше смог приглядеться к толстому пулемётчику. Его огонь по своим стал темой для шуток и нервного смеха. Один мужик, лицо которого я помнил ещё по военкомату на Фонтанке, сказал, что ему мерещилось в темноте пение. Хор мужских и женских голосов. Он сваливал это всё либо на козни наших врагов, либо на недосып и нервное перенапряжение. Когда я спросил, почему мы все открыли огонь в поле, мне ответили, что по подсолнухам кто-то шёл к нам. И, видимо, получив отпор, этот кто-то решил откатиться назад.

Точкой сбора было то же самое дерево вблизи припаркованной машины, на которой перемещался Гранит. Пока все отряды стекались к дороге, я и ещё несколько человек поискали колодец во дворе вблизи нас. Нашли. Набрали ведро воды и по очереди пили из него.

Затем наш батальон двинулся по дороге. Мы скрипели оружием, лентами, топали по асфальту с налипшим на него чернозёмом, вполголоса переговаривались, а над нами было звёздное небо. Звёзды в ту ночь были очень яркие, они как будто опустились ближе к земле поглядеть на то, чем занимаются люди. Иногда их мерцание дополняли собой точки пролетающих спутников и стрелы ракет, несущихся куда-то вдаль.

Командование остановило нас у брошенной заправки, приказало выставить людей на посты и спать под крышей. Сначала я упал на асфальт, приложив голову к поребрику под козырьком, отходящим от здания. Но скоро понял, что мне очень холодно. Попробовал найти место в помещении. Там, под столиком с кассовым аппаратом, я уснул.

Во многих пробуждениях, во время выпрашиваний у случайных неспящих солдат сигарет, я пытался осмыслить последние несколько суток. Это и есть война? Я пытался вспомнить военную науку, её термины: отступления, зачистки, атаки, огневое воздействие, но мешанина из образов, воспоминания о беготне, крики и остатки эмоций на дне нервной системы напоминали не реальность, а дешёвый фильм. К этому готовили меня всю жизнь? С самого детства, когда мне давали игрушечные автоматы, пластиковых солдатиков в боевых позах. Мне виделось всё происходящее со мной в эти дни дикой помесью цирка и ада. И чем больше в коллективных бессознательных действиях было клоунады, тем страшнее наш ад на земле становился. Чем больше пламя и огонь накрывали нас, тем меньше человеческого и рационального в людях оставалось. А ведь это только несколько первых дней…

Мы не видели врагов, пугались теней. Мы тратили силы и время на копание окопов, которые сразу же покидали. Тратили энергию на отступление, чтобы потом возвращаться. Участниками каких событий в истории мы были, какой частью военной машины, какие наши действия стали фронтовыми сводками?

Нас искала смерть. Кого-то находила, кого-то на время жалела.

Я начал забывать привычные смыслы, забывать историю человечества, её осмысление, забывать культуру, забывать флёр слов, которым окутывались все явления на земле. Вроде бы война и смерть должны быть настоящими. А они погружали в сон. Самый страшный. Но, Господи, наша жизнь и правда такая хрупкая и короткая? И ради чего-то мы движемся к скорейшему её окончанию, не успев найти и открыть все истины? А истины эти и правда существуют?

* * *

Озерки – одно из самых странных мест в Петербурге. Бывшие дачи горожан, поэтов и чиновников обросли высотными застройками и с недоумением обнаружили в своём сердце кубический фурункул станции метро. Сейчас туда приезжают или разваливающиеся старые люди лечить в развитой сети больниц и аптек свои хвори, или работяги, что мчатся к своему муравейнику поскорей, чтобы закрыть за собой железную дверь и оградиться от мира бетоном и железом. Вечерами жители Озерков выползают из бетонных коробок и идут к воде. Там они пьют, топают по песку, разбрасывают мусор и беседуют со своими возлюбленными или друзьями.

Я был там всего один раз. Мы с друзьями нашли деревья на берегу и устроили под ними шашлыки. Не знаю, почему и зачем я выбрал Озерки очередным местом встречи с тобой.

Отсидев дневные пары, я очень долго туда ехал. От «Купчино» мне нужно было проехать почти целую ветку. Во всех отношениях ужасное место для свидания. Радовало в этот день меня только то, что близился вечер, солнце меньше пекло, и воздух остывал.

Я встретил тебя у подъёма, обнял и повёл через дорогу в большой магазин. Там набрал в руки несколько пивных бутылок и пробил их на кассе. Пока мы шли к месту, слушая рассказы о твоей учёбе и подругах, рассказывая о своей учёбе и друзьях, я вспомнил о том, как готовился к встрече.

На тетрадном листочке написал список анекдотов про евреев, которые знал. Они были пронумерованы, и в каждой строчке несколько ключевых слов позволяли мне вспомнить анекдот.

Уже на подходе к озеру я достал этот список и вручил тебе. Сказал, что если я буду излишне нудным или нужно будет сменить тему разговора, называй номер, и я расскажу анекдот. Ты улыбнулась. На ходу стала с интересом рассматривать листочек. Настолько была увлечена им, что шоркала по песку и едва удерживалась от падения.

Близ берега большого озера мы поднялись на холм, сели на бревно под дерево, распечатали пиво и продолжили разговор.

Мне было так хорошо. Я забыл обо всех своих тревогах, заботах, о повседневной суете. Весь мой мир из такого большого и страшного сократился до этой полянки с бревном, на котором мы сидели.

Читая глупые анекдоты, слушая твой голос и смех, смотря в глаза твои золотые, чувствовал себя так спокойно. Я никогда не был настолько счастливым.

Когда солнце начало тускнеть, мы спустились к озеру. Я отряхивал твою кофту от песка. А потом спросил разрешения на поцелуй. Ты приобняла меня, закрыла глаза и вытянула губы. Я обнимал тебя, я целовал тебя, я впервые в жизни был доволен всем, что со мной происходит.

По дороге к метро ты каждые сто метров останавливалась и хитро глядела на меня. Видимо, приглашая на ещё один поцелуй. Но я боялся. Как грубые руки боятся сломать цветок.

Около метро ты сказала, что домой поедешь на троллейбусе. Мы пошли к остановке. Когда приехал усатый транспорт, перед тем как раствориться за его дверьми, ты взяла меня за руку и не отпускала, пока я сам силой не потянул свою руку к себе.