Я с ещё тремя солдатами, среди которых был мой Зёма, подошли к уже околевшему телу. Сняли с него бронежилет, который Тула посоветовал забрать и отдать тем, у кого брони нет. Мы попытались раздвинуть у трупа неподатливые руки и ноги. Я очень брезговал поначалу, и мне было отчего-то очень страшно. Я взял одну руку мертвеца. Холодную, неприятную. Все остальные взяли мёртвого за другие конечности. Было темно, но я всё равно вглядывался в его лицо. В пустые глаза. Бороду. В гримасу, с которой он умер.

Мы вчетвером тащили тело по центральной улице деревни. На нас было всё оружие, боеприпасы в подсумках, разгрузках и броня. По нашему маршруту капали красные капли. Как пунктиром на картах, кровью обозначался наш путь. Уже через сто метров у меня пропали и брезгливость, и страх. Наступило чувство усталости. Мёртвые люди тяжелее живых. Каждые двести метров мы останавливались. Клали мертвеца на землю. Переводили дыхание. Затем вновь брали его за руки и за ноги и несли дальше.

В небе было много звёзд, ярких точек спутников и ночных дронов. На горизонте вспыхивали выплески далёкой артиллерии, а потом на другом краю горизонта мелькали разрывы снарядов. Местные жители сидели по подвалам, домам. Кто-то, может, слышал, как возле их дома четверо русских солдат тащат мертвеца. Матерятся, бренчат оружием. Мы тащили его почти два километра. Дорога заняла минут пятьдесят. По ощущению – часа два. Под конец мы без сил падали на асфальт и лежали на нём. С мертвеца сползли штаны, поскольку мы сняли с него ремень, пытаясь унести его на поясных упряжках. Когда мы донесли его до школы, то нашли с моим Зёмой колодец. Я выпил залпом, наверное, четверть ведра. Хотел помыть руки, но не помыл. Выкурил сигарету и лёг на траву. Был счастлив. Счастлив от холодной колодезной воды. От сигареты. От того, что положил своё тело горизонтально и даю каким-то мышцам отдохнуть после ноши из автомата, бронежилета и разгрузки. От того, что сегодня остался жив. Не успел я насладиться этим, как нам приказали занимать пост на остаток ночи возле перекрёстка.

* * *

Знаешь, милая, я ведь никогда не считал себя счастливым человеком, не верил в чудо, человечность, не любил никого. Мне так хотелось полюбить! Так хотелось быть любимым, счастливым! Но я был лишён этого. Я привык жить в тёмном мире, привык не удивляться человеческой жестокости, глупости, жадности. Иногда мне казалось, что в мире есть свет. По крайней мере, мне хотелось так думать. Порой я вспоминал такое слово – «друг», но нахождение среди «друзей» не убавляло мне чувства одиночества.

Я рос в теплице маленького города на краю области в паре часов езды от Петербурга. Среди панельных домов, среди природы, зеленевшей строго на три летних месяца, а потом ежесезонно менявшей свою палитру – серая осень, ледяная зима, сырая весна. Я помню зимы, когда даже снег не выпадал. Просто наступали холода, и всё покрывалось изморозью. Холода поднимались к нам из-под земли. Именно здесь, над коркой вечной мерзлоты, где ничего, кроме репы, не взрастить, поселились мои предки. В былинах моего народа не раз встречались персонажи, проводящие время на печи. Емеля, Илья Муромец. Ведь пригодных для работы месяцев было не так уж и много. В остальное время только и оставалось отдыхать и ждать конца холодов. Тут и сама жизнь как будто останавливалась на большую часть года.

Я вглядывался с малых лет в лица моего народа и не мог его понять. Отец ушёл из моей жизни слишком рано. Отчим был таким, что я отводил взгляд и не думал о нём. Были ровесники. Типичный наш досуг – гулять по заброшенным заводам, шахтам и недостроенным домам, которые уже никогда не завершат. Потолок планов на жизнь – поступить в техникум и работать на заводе, ещё не успевшем закрыться. Ну и, конечно, с подростковых лет отдых жителей моей северной страны не обходился без алкоголя или каннабиноидов с химическими примесями.

Мне казалось, жизни в этом городе нет. И людей я там особо не знал. Жил в коконе книжек, фантазий и музыки. После шестнадцати лет вообще выходил из дома только до школы и ради одиноких пеших прогулок. Природу эту я любил. Она всегда была разной и умудрялась удивлять. Лето со всей своей зеленью, северными цветами и грустными птицами было похоже на мимолётный сон, а не на нечто постоянное. Вот и я думал, что моё пребывание здесь – это не навсегда. Рано или поздно я проснусь среди близких мне людей в том месте, где я счастлив.

Амир заброшек, запоев, дыма заводов, бабушек в платках, покрывающих своим присутствием улицы, пройдёт. И будет! будет мир, где я люблю и любим! Где рядом близкие друзья с общими интересами. Я мечтал о квартирах, в которых я веду светские беседы о литературе, Боге, философии, о том, как и хожу на литературные вечера в салоны, принадлежащие еврейским поэтессам, среди славного трёхсотлетнего города Петербурга. Где всё настоящее, всё живое. Я читал в книгах о том загадочном большом мире со светом дорогих ресторанов, наполненном шелестом женских юбок, состоящем из ночных прогулок вдоль набережных каналов и поцелуев у оградок мостов.

Никаких эмоций от получения аттестата и завершения школьной поры я не испытал. Не было ни тоски, ни печали. Просто посетил ряд ужасных мероприятий в виде последнего звонка и выпускного, где юные пили и под синтетическую музыку с мотивами девяностых дрыгались и прощались со школой. Я не прощался. Я с ней и не здоровался.

Своими силами поступил в Петербурге. В полный рост вышел на свет и растопырил руки для объятий. Готовый принять любовь и дарить её. Готовый окунуться в податливое счастье. Только почему-то сразу любовь не нашлась. И людей близких не появилось. Я не ездил на поэтические вечера и театральные представления. Не ходил по музеям и выставкам. Не спорил в кухне коммуналок с окнами на Фонтанку сквозь сигаретный дым с таким же искателем истины обо всём сущем в три часа ночи.

Я гулял в одиночестве по большому городу, проходил сквозь толпы незнакомых прохожих. Пил пиво с одногруппниками, чьи имена даже запомнить не мог. Во всеобщем веселии баров и клубов я робко сидел в углу и пил из пивного бокала, стараясь его растянуть в целях экономии. Ну а всем вокруг вроде бы было весело. В попытках найти любовь подходил к каким-то девушкам, звал их на прогулки. Шёл рядом с ними, глупо шутил. Старался искусственно поддержать беседу и вызвать в себе желание клясться им в любви, желание целовать их губы. Плохо выходило. Больше, чем на одну встречу с ними, меня не хватало.

Но постепенно я всё же оброс небольшой компанией друзей. Пусть и не верных, пусть и не близких по духу. Но с ними пиво и вино веселее пились. Интереснее было убеждать себя в том, что в мире я не один.

Может, поэтому мне изначально и казалось, что мы с тобой только один раз погуляем. И на вторую прогулку у меня даже не было заготовленных мест, которые можно было бы посетить. Я почему-то вспомнил о Приморском районе. Он отличался от прочих районов Петербурга. Там было больше ветра, воздух был объёмнее и холоднее. И дома такие безликие, массивные, серые.

Тогда уже был июнь. Лето. Начало сессии, начало тараканьей беготни по кабинетам университетов с попытками сдать долги по учёбе. Предчувствие летних каникул и свободы от бремени учёбы.

Я ждал тебя у выхода метро. Ты вышла из-под искусственного света ламп и очутилась под настоящим предзакатным солнцем. Под его лучами твоё бледное лицо светилось, волосы из-за одиноких прядей, просвечивающих на солнце, добавляли объёма твоему силуэту. И глаза твои в солнце оказались не просто карими, а золотыми. Может, поэтому ваш народ так часто обвиняли в любви к золоту. Они просто любили всё, что похоже на глаза, подобные твоим.

Мы гуляли по лютеранскому кладбищу. Мимо склепов, каменных крестов и плит, по мощёным дорожкам и под сенью деревьев. Мы медленно бродили, улыбались друг другу. Немецкие имена и буквы на постаментах были чужды и тебе, и мне. Люди эти волею случая оказались на северной земле в ходе исторических прорывов, экономических отношений, нашли здесь свою смерть и были в эту почву закопаны. Их предки тут не жили. Их потомки растворились в городском населении. Эстетически кладбище было красивым фоном для прогулки. Трагедии и смерти мы в нём не чувствовали. Я рассказывал о своей учёбе, о прочитанных мною книгах, об услышанной мною музыке. Ты рассказывала мне о своём космополитичном опыте путешествий по миру, о далёких странах. Про выученные тобой языки и культуры. Порой точки сопряжения в диалоге находились совсем неожиданные. Но такие домашние, тёплые, отзывающиеся в памяти детством. В наших диалогах и правда были просветы того мира, в котором мы росли, будучи детьми. Ведь мир нынешний, он почему-то от него отличался.

Мимолётно и не оставляя мне возможности проявить реакцию, ты сообщила, что после этой сессии уедешь в Америку на три месяца. Жить и работать, практиковать язык. Почему-то я сразу понял, что это означает: ничего у нас не будет, кроме пары недель встреч. А затем всё кончится. Я убедил себя в том, что это неплохо. Мне и этого времени рядом с тобой хватит. У меня как будто оказалось пять минут солнца перед полуночью.

После прогулки по кладбищу мы отправились в большой магазин. Взяли бутылку вина, яблок и дошли до грязного пляжа на заливе. Сидели на песке, смотрели на купающихся людей. Я чувствовал себя на удивление спокойно. Мне в жизни так спокойно не было. Все тревоги, переживания, страхи пропадали рядом с тобой. У тебя очень лукавая улыбка. Но в том июне я не видел ничего, кроме этой улыбки. Ты улыбалась и губами, и глазами. Видимо, тебе тоже было со мной спокойно.

В метрополитене мы разлучились на станции, где ветки разного цвета сплетались. Остаток движения по синей ветке я сидел один, не поднимая взора на попутчиков, не отрываясь на телефон или музыку в наушниках. Я сидел и улыбался. Думал о встрече. Думал о тебе.

6

Деревню покрыл молочный густой туман. Снявшись с поста, мы пошли к школе. Там находилось меньше народа, чем вечером. Пока деревня окутана дымкой, было очень тихо. Никто не стрелял. За ночь в школе решились проблемы с водой. Какие-то незанятые солдаты, переодевшись в гражданскую одежду, по сумеркам прошли к колодцу и набрали несколько вёдер холодной воды. Но появилась новая проблема: еды в школе не оставалось.

Командир батальона вместе с десятком людей, решивших пойти по туману в соседний населенный пункт, покинул школу. Из офицеров оставался только Говорун. Но фактически офицером он не был: он хоть и представлялся исполняющим обязанности командира роты, имел звание старшего сержанта.

Люди, находящиеся в школе, просто ждали. Непонятно чего. Ближе к полудню лёгкий ветер сдул туман с крыш домов и с полей. Началась перестрелка артиллерии, бульканье реактивных систем залпового огня, грохот танков. Окна школы дребезжали от каждого выхода и прилёта.

Я сидел в углу на бронежилете, который всё-таки решился с себя снять. Я смотрел на молчаливых людей. Если они и разговаривали между собой, то почти шёпотом. Я вглядывался в их испуганные лица. Тревога и неопределённость делали их менее живыми. Но одно лицо меня особо напугало. Мимо угла, где сидел я, прошёл дед лет шестидесяти в «пиксельной» форме, с такой же острой бородой, как у того мертвеца, которого мы тащили ночью. Я смотрел в его глаза и видел глаза мёртвого человека. Мне было очень неприятно находиться рядом с ним. Когда он оказывался вблизи, я уходил в другой конец школы.

– Это точно не он, – говорил я сам себе.

Но я не мог себя убедить в этом. Что-то в его лице напоминало мне ту гримасу смерти. Тот миг, остекленевший в глазах вчерашнего мертвеца.

По плотности огня за окном многие вынесли суждение, что мы находимся почти в окружении. Скоро что-то произойдёт. Холодную тишину прервал один парень. На вид лет двадцати пяти. Я его видел. Он подписывал контракты вместе с нами. Пока часть людей автоматами смотрела сквозь окна, а другая бесцельно ходила из угла в угол, парень встал в центр коридора и сказал:

– Мужики. Никого не агитирую, ни к чему не призываю, не пропагандирую, но просто, кто хочет: мне дал масло один священник. Могу перекрестить желающих.

Люди выстроились к нему в очередь. Каждого он крестил. И тихо произносил: да благослови воина Христова. Подошёл к нему и я. Он спросил имя. Я назвался. Снял каску. Преклонил голову. Он перекрестил меня. Я почувствовал на лбу приятный живой холод, и меня окутал запах ладана.

В школу вбежал Тула. Он крикнул всем:

– Отступаем!

Я вышел на улицу. Там два десятка людей бежали к школе. Это были солдаты, оставшиеся на окраине. Часть из них были в крови. Кому-то помогали идти.

Мы, насколько это было возможно, растеклись по разным сторонам деревенской улицы, набрали интервалы. Несли своих павших, поддерживали раненых. Раздался выстрел миномёта. Свист. Разрыв.

Первая мина угодила в поле, рядом с той дорогой, к которой мы шли. Но это был наш единственный путь отступления, и нам ничего не оставалось, кроме как продолжать движение.

Как сегодня помню, какая-то женщина вышла к нам. Она спросила:

– Вы куда?

Я ей крикнул:

– Живо в подвал!

– Как я в подвал пойду? У меня дома ребёнок…

Я бежал дальше.

Снова выстрел миномёта. Я мгновенно упал на землю, вжался всем телом в неё и зажмурил глаза, будто это поможет, и позади разорвалась мина. Как раз возле того дома, где стояла женщина. Я чуть приподнял голову и оглянулся. Взрыв подхватил железный забор и перекинул его на другую половину улицы, сопровождая полёт скрежещущим звуком.

Мы бежали дальше. Примерное время между выстрелами миномёта – сорок секунд. И эти сорок секунд мы бежали. А затем, вновь услышав выстрел миномёта, падали на землю. Кто-то больше не вставал. У кого-то перед глазами разрывались мины, кровь заливала им глаза, и они больше ничего не видели. Казалось, у меня, у всех нас, есть в жизни только эти сорок секунд, пока мы бежим. А когда они кончатся – мина прилетит прямо в меня. Своими осколками найдёт каждого и убьёт. Нас бы так и крыли всю дорогу, если бы не подъехали два наших танка и не взяли бы огонь на себя.