Они меня покормили, дали бутылку пива, выслушали все мои рассказы, дали гражданскую одежду и позволили посетить душ. Хорошие, добрые люди! Я объяснил, что остановился на половине пути до своего полка, поскольку мне нужно подумать, как всё сделать правильно.

И мой друг, и его жена были юристами. Жена друга так вообще была юристом во втором поколении: её отец был прокурором, а матушка адвокатом. С юридической точки зрения мой рассказ вызвал у них сильные эмоции. Меня тронуло, как жена возмущалась той частью рассказа, где меня допрашивали в положении, когда я не видел лица человека, который допрос проводит. Действительно! Это было похоже на что-то противоправное в моей истории.

Мне было предложено переночевать в комнате, где проживало несколько кошек. Я лёг на кровать, обнял одну из кошек и уснул.

Проснувшись, встретил гостя квартиры – тестя моего друга. Он предложил мне выпить за погибших парней и выслушал мой рассказ. Ко второй стопке мы были в квартире уже одни – семья, чьим другом я был, ушла на университетские пары.

Тесть, Василий Александрович, был очень возмущён тем, как государство со мной обращалось. Очень уж болело у него сердце за ребят на фронте, и возмущало его буквально всё. Он пообещал, что сможет мне помочь.

Я смог активировать свою сим-карту. Там мне уже названивал Ваня. Он сказал, что я подлец, негодяй, бросил его, сказал, что у меня не было повода уезжать с войны первым, а первым должен был уехать Ваня, поскольку у него больной ребёнок.

Ваня сказал, что меня ищет Федеральная служба безопасности, военная полиция, контрразведка и полиция гражданская. Не знаю, почему к этому списку Ваня не добавил Интерпол.

Василий Александрович предложил сим-карту выбросить и покинуть этот адрес. Вдвоём мы с ним вышли на улицы Воронежа. Петляли по дворам, сбрасывая мнимый хвост из всех служб, сели в маршрутку, стараясь притворяться обычными гражданами. Я глядел на мирный город, на девушек в автобусе, не верилось почему-то, что такая мирная жизнь ещё существует, и где-то на свете нет войны. Мы с Василием Александровичем обсуждали поэзию, в частности, я хотел спросить, зачем Воронеж убил Осипа Мандельштама. Наша беседа в целом развивалась как обсуждение Серебряного века русской литературы. Василий Александрович признался, что его любимый поэт – Сергей Есенин.

Полковник прокураторы на пенсии, он был очень рад тому, что помогает мне, солдату, который воевал. Ещё он был раззадорен тем, что, возможно, я в розыске. Он прервал молчание словами: «Жаль, наградной оставил дома», – намекая на пистолет в сейфе. Часть наших попутчиков вполне ясно расслышала его слова.

Дома у Василия Александровича мы с его женой, дочерью и моим другом держали совет, как мне поступать. Было принято решение приобрести два билета на поезд «Воронеж – Москва», в котором, соблюдая все меры предосторожности, домчим до Москвы, а там и до моего полка доберёмся.

Перед поездом я попрощался с другом и его женой. Она сказала, что от тёмных времён есть польза – ярче виден свет хороших людей. Они все немного грустили, жалели меня. Я почему-то проговорил первую строчку из стихотворения, которое очень мне нравилось: «Нас не нужно жалеть, ведь и мы б никого не жалели…»

Я был тронут добротой этих людей, их желанием мне помочь. В земных городах для меня ещё есть надежда, есть милосердие, подумалось мне.

Дорога до Москвы прошла для меня незаметно. Я крепко спал до утра.

37

Без всяких проблем мы с Василием Александровичем пересекли КПП полка, вошли в штаб и начали разбирательство.

Во-первых, выяснилось, что никто обо мне ничего в принципе не знает. Когда я достал военный билет и свой экземпляр контракта о военной службе на три месяца, мне сказали, что контракт не имеет юридической силы, поскольку на нём стоит неправильная печать и подписывал его человек, не имевший на это полномочий. Ни в каких полковых списках я не значился.

Во-вторых, мой рапорт об увольнении отвергли. Сказали, что в стране мобилизация, а я не доброволец, а чуть ли не штатный военный, поскольку контракт заключал с Министерством обороны. Интересно получалось! Штатный военный, которого нет в штате.

В-третьих, мне сказали, что ежели я хочу начать получать зарплату, мне нужно подписать задним числом новый контракт.

В-четвёртых, выяснилось, что никаких последствий моё бегство из того лагеря на краю Луганской области не имело, потому что всем на меня плевать, и слова Вани были вызваны лишь злобой в отношении моей успешной попытки бегства. Его злило в особенности то, что он таким даром судьбы распорядился бы мудрее: поехал бы не в часть, а к себе домой, где бы и залёг на дно.

Мне предложили поселиться в казарме для добровольцев и мобилизованных. Там я встретил многих своих старых знакомых, которые очутились здесь после получения ранений. Чудру, Святого, Зёму, Деда и ещё нескольких человек, с кем в один день заключал контракт. Василий Александрович, видя, что мне ничего не угрожает, передал меня моим товарищам.

Самой неожиданной стала встреча с Андреичем. Я сначала не узнал его без бороды и усов. Мы обнялись. Я начал задавать глупые вопросы, надеясь, что используя весь свой жизненный опыт, мой старший товарищ даст мне ответы: почему контракт у меня закончился, а увольнять не хотят? почему денег не платили? почему подписал контракт с одной частью, а воевал в составе другой? почему мне говорят подписывать задним числом новый контракт?

Андреич мне дал исчерпывающие объяснения: «Дружище, тебя выбросили в лесу с автоматом в направлении прорыва врага, думая, что ты из этого леса не выйдешь. Поэтому тебя никак не оформили, поэтому денег не платили, и в этом всё дело».

Мне стало грустно. Но всё же я вышел из этого леса живым, а значит, ещё не поздно что-

то изменить. Вообще, все были удивлены моему появлению. Ещё больше они были удивлены тому, что я смог пройти этот путь без ранений.

Андреич увольнялся из армии по предельному возрасту, и он без пяти минут уже был свободным человеком. Как и Дед. Тот, явно выпивший, полез ко мне обниматься. Просил прощение за всё. И просил всем рассказать правду о тех событиях.

Меня охватила апатия. Я дошёл до цели, до врат Иерусалимовых. Только ответов и ясности я не получил. Из армии меня не уволят, но и сразу отправить на фронт не могут, поскольку вообще не понимают, что со мной делать. Передо мной целая вселенная возможностей пропасть с армейских радаров, набор коррупционных механизмов, знакомых с большими связями, а у меня нет сил. Разочарованно я упал на кровать казармы. С синим колючим одеялом. С тонким матрасом, сквозь который пробиваются железные бугры проволоки. Вокруг меня люди пили коньяк, о чём-то кричали. А у меня сил хватало лишь на то, чтобы лежать и стрелять по шарикам в игре на телефоне. Иногда рядом с моей кроватью людей били в их мобилизованные морды.

Сквозь дымку, которой покрылось моё сознание, я различал очертания места, куда я попал. Это казарма для людей с проблемами по документам, выплатам. Там стараются решать их проблемы, чтобы у них не было повода не ехать на фронт. У кого-то, в основном у мобилизованных, проблем никаких нет, и они попросту всеми неправдами старались отсрочить своё попадание в зону проведения СВО. Иногда в казарму приходила военная полиция. Здесь она вела себя очень тактично и интеллигентно. Никого не била, не оскорбляла и даже не привязывала к столбам. Вечером в казарме проходили поверки, а утром было построение у штаба. В остальное время можно было заниматься чем угодно.

Я позвонил тебе. Всё рассказал. Ты шептала в телефон, что рада меня слышать. Выражала желание меня увидеть. Теперь ты была уже официально замужней женщиной. Как жаль. Ты очень злилась на меня из-за того, что я не звонил тебе. Я пытался оправдаться.

Мои товарищи по оружию ждали, когда им придёт перерасчёт с зарплатой? и почему-то не оставляли мыслей уволиться из армии. Я был скептически настроен на этот счет. Говорил: ничего нам не заплатят и в любой день пошлют на фронт.

К списку знакомых в казарме добавился Артём. Он всего через пару дней после меня совместно с Ваней пересёк границу. Ваня сразу же поехал домой.

С утра товарищи мои пили коньяк. К вечеру обычно ехали в баню и пользовались услугами проституток. Угощал всех парень, который ещё в первый день у железной дороги получил ранение и смог добиться за него выплат.

Один раз я поддался их уговорам. Мне налили коньяку, я выпил. Вечером, охмелев, на такси мы поехали в сауну. Пришли проститутки. Меня оставили с одной в отдельной комнатке. Её звали Светлана. Она чем-то была похожа на Алину. Лицо и глаза были очень похожи. Не было только вен под глазами. Я попросил держать меня за руку и гладить по голове. Светлана взяла мою ладонь в свою и периодически трепала меня по волосам. Поскольку предварительно я выпил много коньяку, то осмелел и попросил разрешение лечь к ней на колени. Так мы с полчаса и просидели. Вернее, я пролежал. Я рассказывал о себе: раньше пальто носил, в университете учился. А теперь вот. Гоблин в зелёной форме. Рассказал про то, как тащил первого мертвеца. Про окоп, вырытый консервной банкой. Про то, как мне страшно. Про звуки канонад. Про мины. Про танки. Про глаза мертвецов. В какой-то момент Светлана не выдержала и спросила: «Мы будем заниматься сексом?» Я ответил, что не будем. Уснул в её объятиях. Утром, когда я ещё спал, мужики усаживали её на такси. Она плакала. Её спросили, не обидел ли я её случаем. Светлана сказала, что не обидел. Сказала только, что ехала заниматься сексом, а кроме души, я ничего не тронул.

После этого случая я решил не пить. Продолжал лежать на кровати и ходить на все построения. Думал о том, чтобы согласиться на подписание контракта задним числом. Василий Александрович категорически запретил мне делать это. И все запрещали. Но я думал, что только так смогу добиться хотя бы официального статуса и всех выплат, если уж в законном порядке уволиться не получится.

38

В одну из бессонных ночей, когда мобилизованные в соседнем кубрике выясняли отношения и пили, а кто-то курил в туалете казармы запрещённые законом вещества, я вдруг решил впервые за долгое время написать стих.

Стих плохой. Но какой контекст…

Я устал слушать разговоры и размышления об увольнении из армии. Устал от хождений в штаб в попытках понять, почему всё так. Мне надоело вилять, уклоняться. Я пошёл в кабинет отдела кадров и сказал: «Дайте мне экземпляр контракта». Я подписал контракт. Я понимал, что идёт война. Пусть её не замечает большая часть страны, пусть называют её специальной операцией, а не войной, но это война, имеющая экзистенциальное значение для моей страны, и поэтому меня из армии не уволят. Надеяться на увольнение сейчас сродни тому, как если бы в тысяча девятьсот сорок втором году красноармеец бросил винтовку со словами: «Я домой, у меня дембель». Глупо.

В эти дни мне доставляло удовольствие лишь общество Святого.

Святой – фактически мой ровесник, чуть старше меня. У него это был уже второй контракт. По первому он служил на флоте. Второй заключил во время войны, причём в пехоте. Когда мы с ним разговаривали на эту тему, он сказал, почему отправился на войну: «Я понимал, что мог отсидеться в такое тяжёлое для страны и народа время дома. Мог бы избежать мобилизации, как матрос по специальности. Но прошло бы несколько лет, и спросили бы: где ты был в эти годы? Что ответить? Дома?» Совесть заставила пойти его на фронт.

Он был аскетичен, скромен. Что для военных удивительно, он не матерился, не пил, не курил. В свободное время, даже будучи на фронте, в перерывах между трудной военной работой он читал Евангелие. Он всегда относился к людям с добротой и был открыт для всех. Понимал все грехи окружающих и не осуждал их.

Святой просто сидел на своей кровати, смотрел на движения казармы, где перед скорым свиданием со смертью все напоследок наслаждались грехами, и читал Слово Божие. В нём было понимание, почему эти люди грешат: жизнь их уже висела на волоске. И скоро возвращаться обратно. И может, это последний раз, когда можно напиться и купить за деньги женское тепло на одну ночь.

Святой получил первое ранение через пару недель пребывания на фронте. На посадке Тулы прилетел миномётный осколок в ногу. Когда мы с ним зимой встретились в полку, я увидел его случайно на улице. Он шёл с бывалым солдатом, прошедшим Чечню, получившим ранение как раз в день отступления из той школы. Бывалый и Святой увидели меня и удивились: «Ах, Латыш, ты, что ли?» – «Я не латыш, – говорю, – просто живу на границе с Эстонией». – «Рассказывай!» Бывалый сказал мне: «Слушай, я тебя когда впервые увидел, подумал: либо ты погибнешь первый, либо ты очень фартовый. Если ты сюда вернулся без ранения, походу, ты и правда очень фартовый». Действительно, подумал я. Статистика страшная. Из тех пятидесяти восьми человек, с которыми мы в сентябре пересекали ноль, только семеро остались в строю к декабрю. Не получили ранений и не погибли. Я был среди этих семерых.

Я был рад встрече со Святым. Мы часто вечером могли, сидя на подоконниках казарменных коридоров, рассуждать обо всём на свете. О войне, о стране, о религии. Он был очень интеллигентным человеком, начитанным, но до смешного профаном в технологиях. Я ему иногда, как своей бабушке, объяснял простейшие функции приложений на телефоне.