Иногда со мной пытались заговорить люди. Я не особо шёл на контакт. Выяснил, что мы находимся в подвале для нормальных пацанов. По соседству был подвал для отказников, и там ещё содержались якобы какие-то люди, которые хотели перейти на сторону врага. Или врагу сдаться. Я точно так и не понял, что охранник имел в виду. Я только спросил охранника, если мы нормальные пацаны, которых даже раз в сутки кормят, то почему нас не отпустят? Сказал, что не положено.

Посещали мысли очень дурного свойства. Хотелось выйти на свободу, взять автомат и пойти в последнюю атаку с целью умереть. Просто желание добиться своей правды привело меня в место и к статусу, которые меня не вполне устраивали. Проводить время по каким-то тюрьмам и Горам, действительно, сомнительное удовольствие.

Через пять суток нас троих выпустили из подвала. Я вдыхал свежий воздух. Смотрел на тонкую корку снега. На небо – серое и бездонное. День был не таким уж и ярким, но в глазах кололо, когда я смотрел на свет. Нас построили в здании, где, видимо, проходил допрос. Перед нами стояло два человека. Опознавательные знаки были лишь на одном – звёзды майора на погонах. Майор молчал. Говорил другой. Он немного виновато перед нами ходил. Говорил, что мы должны сделать какие-то правильные выводы и не попадать сюда вновь. Ещё говорил, что нам осталось совсем немного, мы победим и поедем по домам.

Пока мы слушали лекцию о патриотизме и о ходе военных действий, я увидел, как в другой комнате по полу бродит моя подруга – беременная кошка. Сотрудник военной полиции случайно в своих перемещениях задевает её ногой, и это сильно его злит. За то, что кошка попалась ему под ноги, он бьёт её по животу. Она убегает. В моих глазах – ужас. Я совсем перестал слушать человека рядом с майором.

Нас посадили в КамАЗ с кунгом. Мы снова куда-то долго ехали. Ване вернули его телефон. Он набрал жене и пересказывал какой-то фильм про Вьетнамскую войну, где главные герои прошли через плен Вьетконга. Почему-то киносюжет Ваня пересказывал от первого лица.

Часа через три нас высадили и повели в незнакомые нам ангары среди леса. Внутри ангаров, как я понимаю, располагался командный пункт армии. Там внутри были разбиты палатки, сновали люди с важными лицами и папками документов в руках. Нам сказали ждать. С час мы ждали у входа в одну палатку. Затем оттуда вышел офицер и спросил, кто мы такие. Я чувствовал себя уже, наверное, каким-то попрошайкой у вокзала, который пересказывает всем встречным выдуманную историю. Мне снова пришлось всё с момента заключения контракта рассказывать. Офицер ответил, что поможет нам, и добавил, что рассказ очень странный.

По прошествии десяти минут вышел из палатки ещё один военный. Он повёл нас на улицу и усадил в другой КамАЗ. Сказал забраться внутрь и пообещал жестокое наказание, если что-то из вещей в кузове пропадёт.

Час мы мчались до другого леса. Там нас высадили. Снова подошли какие-то люди и снова спросили, кто мы такие. Я дежурно принял роль рассказчика на себя. Старался сильно не драматизировать, чтобы офицеры и караульные рядом с ними не расплакались. Нам сказали, что помогут. Приказали сопровождающему предоставить нам место для ночлега.

Я впервые за долгое время оказался не в лесопосадке, а в настоящем лесу. Смоченные дождём хвойные иголки на песке, душистые мачты сосен, а также влага от испарившегося талого снега напомнили мне то, что я старался забыть. Лес около железной дороги в той деревне на краю Харьковской области. Влажный после дождя воздух, жалкая канава, названная окопом, ошмётки земли, засыпающие меня, осколки, избивающие деревья, чужая кровь, глаза раненых.

У меня началась паника. Я старался её скрыть, но ноги дрожали, как дрожало тогда всё моё тело у железки. Я лежал в том окопе, молился, пока над головой кружили дроны и вражеский танк отрабатывал по нам. Мне казалось, что так и кончится моя жизнь. В каком-то незнакомом мне месте, в чужом краю. В осеннем лесу. Сумма всех знаний моих, поступков и событий в моей жизни привела меня к этой лунке под сосной, где я и останусь мёртвым. Осколок, обжегший мне пальцы, когда я нащупывал, что же такое ударило по спине, – это предупреждение от смерти: я рядом. Я чувствовал себя таким беспомощным, слабым, трусливым и всеми брошенным. С ржавым автоматом, в бронежилете без одной плиты, в дырявой разгрузке, с пустым желудком, кинутым против железного зверя – украинского танка с крестом на башне.

Эта боль и одиночество, ненужность и беспомощность – они напоминали осень развода родителей. Тоже осень, тоже лес, температура, зачатки бронхита в лёгких. Тогда я вновь почувствовал себя тем маленьким двенадцатилетним ребёнком из лета, которому больно и против которого весь большой и сильный мир. Я шёл по лагерю командного пункта мимо вкопанных грузовиков, блиндажей и ночных часовых в дождевиках, рядом плелись мои товарищи по несчастью. Я не чувствовал ни близости нуля, ни эйфории от освобождения. Меня захватывала дрожь, память била меня за все мои грехи и ошибки. И я знал, что не могу ни с кем поделиться своими мыслями и болью.

Нас пустили ночевать во вкопанный грузовик с провиантом. Дали два спальных мешка. Мы один расстелили на ящиках, а другим укрывались. Утром нас накормили, дали блок сигарет в дорогу и усадили в ещё один КамАЗ. Мне становилось страшно от количества солярки, которое истратили на перемещения нашей тройки, смысла которых я не вполне понимал. И вообще, я осознал вдруг, что моя привычка садиться в КамАЗы к незнакомым дядям ничем хорошим не заканчивалась, и мне стоило бы этот момент начать контролировать.

Ехали мы не очень долго. Где-то сорок минут. Нас привезли в другой лес. КамАЗ по тоненькой колее заехал в глубь сосен и остановился. Водитель заглушил двигатель. Мы сидели. Слушали тишину. Я пытался сквозь щели тента рассмотреть лес. Не видел ничего, кроме деревьев и снега. В голове зародилась мысль: наверное, нас всё-таки привезли расстреливать!

Борт грузовика открыли, задрали тент и приказали выходить. Мы попадали оземь и встали у КамАЗа. КамАЗ завёлся и уехал. Каждый из нас был сильно удивлён. Я осмотрелся. Увидел одинокую палатку, у которой ходили люди. Мы двинулись к палатке. Поприветствовали людей в военной форме. Они поприветствовали нас. Мы спросили, кто они такие. Они нам ответили: «Мы штурмовое подразделение „Шторм “, состоящее из мобилизованных». Они загадочно добавили, что были в курсе того, что скоро мы приедем. То есть изначально они знали уже больше нас.

Мы спросили: «Что же нам тогда делать?» Нам сказали: «Помогать».

Мы строили, копали, таскали брёвна, устанавливали новые палатки, разгружали грузовики. Ночью нам давали в руки оружие и отправляли в ночные патрули по лагерю, что каждые сутки увеличивался в размерах. Я не совсем понимал, почему нам доверяют оружие, особенно учитывая, что все знали, откуда нас привезли.

Я окончательно перестал понимать наш статус. Может, мы уже военнопленные?

Парни из штурмов практически все были одного возраста, лет тридцати, до мобилизации они поголовно были обычными работягами. Они осознавали, что у них два пути: или самовольно оставить часть при первом удобном случае, или сложить свои головы в чистом поле перед опорным пунктом противника. Некоторые философично говорили, что знают наперёд: они умрут на войне. Один парень говорил: «Ну и пусть, зато у меня в этом году родилась дочь». С этим знанием и нехорошими мыслями они справлялись при помощи алкоголя. Пили очень много. Пьяные, они кричали, ссорились, дрались, хватались за оружие, мирились извинялись.

Я не оставлял надежд решить наши вопросы, а перспектива плыть по течению бездумного строительства лагеря мне не нравилась. Когда в лес приезжали офицеры с большими звёздами, я мчался к ним и рассказывал свою историю. Они обещали, что разберутся, и мне надо только написать фамилии, звания и личные номера. Подполковники и полковники уже стремились уйти от меня в сторону, думая, что сейчас я побегу искать листочек с ручкой, но я был к тому готов! Из карманов бушлата я доставал листочек со всей требуемой информацией. У меня таких листочков с собой было несколько. Вечером, пока все пили водку, я писал на листочке фамилии, имена и личные номера нашей тройки. У офицеров не было ни единого шанса ускользнуть от меня. Когда командиры, получившие от меня листочек, на следующий день по своим делам снова прибывали в лагерь, они старались прокрасться другой дорогой, надеясь, что я их не замечу. Как бы не так! Мимо меня не мог проскочить ни один полковник. Только я чуял запах звёзд, сразу бежал навстречу и начинал: «Таващ палковник, разрешите обратиться, как там наши дела?» Испуганные полковники отвечали: «Пацан, работаем».

Я стал настоящей грозой командиров. Они пересказывали своим друзьям, что нужно остерегаться: из леса выйдет солдат и будет спрашивать, почему ему не платят зарплаты и почему он числится в другом полку. Офицеры были начеку. Старались незаметно пробраться в лагерь. Не помогал им даже камуфляж!

Я наверняка прослыл за местного дурачка. Люди, наблюдавшие за моими попытками добиться правды, не понимали, откуда во мне столько наивности. Почему я всё ещё мечтал найти хотя бы одного военного, которому будет не наплевать на меня и мою судьбу?

Ответственность за общение с одним полковником взял на себя Ваня. Он постоянно разговаривал с заместителем командира дивизии. Замкомдив говорил, что это ерунда, а не война, и пороха мы ещё толком не нюхали, а вот он во время войны в Чечне… Ваня в одной из таких бесед рассказал, что его отец погиб в первой чеченской. Мне отчего-то стало стыдно, что я так предвзято к Ване относился. Может, не такой уж Ваня и однозначно дурной человек. Может, я его не так понял.

У меня начало складываться впечатление, что во всей армии не найдётся человека, который мне поможет. За неделю мне удалось принять участие в строительстве двух блиндажей, разворачивании трёх палаток и даже в расстановке военно-полевой бани, побеседовать с пятью майорами, четырьмя полковниками и шестью подполковниками. Как строитель я состоялся. Переговорщиком я, судя по результатам, был никудышным.

Ни одна из этих бесед не помогла.

Решив взять выходной от вечной стройки, я бродил по лесу, который покрывался мраком. Я увидел среди леса грузовик с кунгом и нескольких солдат возле него. На их рукавах были шевроны полка, в котором я не числился, но в составе которого воевал. Я решил пересказать и им свои приключения. С самого начала. О том, как на верном скакуне Росинате второй модели с тридцатимиллиметровой пушкой въезжал в страну летающих драконов, о верном спутнике казахе Санчо Тамике, с которым консервной банкой и штык-ножом строили замки, о темнице сырой, куда попал в поисках своего мешка с золотом и пергамента с пометкой «уволен из рядов Вооружённых сил».

История очень впечатлила солдат. Один из них даже сделал признание в тяжком грехе: он не солдат, а офицер, и сейчас позвонит начальнику штаба полка и спросит обо мне.

Начальник штаба сказал в трубку телефона, после того как пробил меня по каким-то спискам, что я должен отстать от их полка, перестать донимать офицеров с большими звёздами своими расспросами и ехать в пункт постоянной дислокации того полка, с кем подписывал контракт.

Я и так это всё знал. У меня был только один вопрос: как это сделать?

Начальник штаба, насколько я помню, майор, ответил, чтобы я садился на первый попавшийся КамАЗ и ехал. Ответу я сильно удивился. Я спросил: «На какой?»

Разрезая тьму фарами, перед нами возник КамАЗ, на котором привезли каркасы палаток и брезент для них же. Солдаты скинули всё на дорогу, и я уже рефлекторно хотел предложить свою помощь в собирании палатки, так сказать, показать мастер-класс. Но тут скрывающий пустыми погонами звание офицер мне сказал: «Садись в КамАЗ, он тебя перевезёт через границу, а затем добирайся до своей части. У тебя будет двое суток, прежде чем тебя подадут в СОЧУ.

* Самовольное оставление части.

Я спросил: «Как я могу оставить своих закадык, с которыми прошёл через Горы, подвалы и великие стройки», – намекая на Артёма и Ваню. Мне сказали, что либо я сажусь сейчас в КамАЗ, либо он уезжает без меня.

Пришлось повиноваться. Я сел на место стрелка. Водитель наказал мне, что на границе я должен буду в случае проверки представиться рядовым Ахметовым тысяча девятьсот восьмидесятого года рождения. В принципе, натянув шапку до бровей, я стал выглядеть как рядовой Ахметов, которому сорок два года. Жалко было лишь своей лычки – мне нужно было скрывать, что я на самом деле ефрейтор, а не рядовой!

36

Большая Россия встретила меня метелью, тёмными полями, яркими заправками вдоль ночных дорог и мчащимися навстречу машинами разного свойства: и военными, и гражданскими. Я совсем не читал новостей, даже не мог представить себе, как изменилась моя Родина за почти четыре месяца моего отсутствия. Может, всех моих друзей уже мобилизовали и весь родной город опустел.

Водитель высадил меня в каком-то посёлке, предварительно вызвав мне такси. Я сел, таксист спросил, куда мы держим путь. Я назвал сначала город под Москвой, где находился полк, с которым я подписывал контракт и в котором я ни разу не был.

Мне было очень тревожно. Я не знал, насколько правильно я поступаю. Вроде бы намерения мои были вполне законные: приехать в свою часть.

Но меня обуревали сомнения. Если мой путь лежал через Горы, подвалы и бесконечные беседы с высокими чинами, и он так и не привёл меня к тому, что я мог спокойно и законно поехать в свой полк, может, я сейчас что-то не так делаю.

На подъезде к Воронежу я позвонил своему другу. Я за четыре месяца ни одной весточки ему не послал и сейчас среди ночи решил сразу же окатить его потоком информации и просьб: «Слушай, это я, живой, сейчас я около Воронежа, время суток ночь, не будешь ли ты против, если я приеду к тебе в дом и нарушу твой сон и сон твоей жены?» Друг, конечно же, согласился.

Я попросил водителя высадить меня в Воронеже.