Девочка не знала, что ответить и чем помочь. По такому же принципу Ваня звонил в службу поддержки интернет-магазинов, районный ЖКХ, мэрию города Серпухов лишь затем, чтобы сообщить сидящим там на связи, что он на войне.
Под Новый год я с Ваней серьёзно рассорился. Своё плохое настроение он хотел выместить на мне. Мне было плохо физически от пневмонии, плохо на душе от этого дурацкого стояния на Горе. Никто из людей, у которых я просил помощи, не помог. Лишь один армейский замполит делал вид, что меня слушает и всё разрешит. Я говорил, что это унижение для меня быть после фронтовых месяцев на Горе. Я говорил, что не отказник, не пятисотый, не дезертир, а просто хочу решить свои проблемы. Я чётко смог сформулировать, что же мне было надо: справку, подтверждающую моё пребывание в зоне специальной военной операции, и боевое распоряжение, дающее право отправиться в Подмосковье в расположение части, с которой я заключал контракт. Мне говорили: всё будет завтра. Завтра наступало, и ничего не менялось.
Тридцать первого декабря на Гору прибыл комендант города с грозным позывным «Дизель». Полковник военной полиции. Долгожители Горы от него прятались. Дизель обратил внимание на нашу троицу. Решил с нами поговорить. Мы рассказали нашу печальную историю. Дизель её внимательно выслушал. Обдумав, он сказал: «Ребят, вы какие-то странные, садитесь-ка на КамАЗ, вас отвезут в место, где вам помогут».
Мы сели в КамАЗ. Я прекрасно понимал, куда нас сейчас отвезут. В подвал на краю Луганской области.
Всё, что я слышал о том подвале, не внушало мне оптимизма.
В КамАЗе мы были не одни. С нами сидело человек десять. Два мужика, которых задержали военные полицейские за нетрезвое состояние, пять парней с татарского полка, одетые в гражданскую одежду, совершившие страшное преступление – они пошли на городской рынок за продуктами для новогоднего стола.
Все пассажиры молчали. КамАЗ тронулся. Ногам стало очень холодно уже через полчаса поездки. Замерзали руки. Настроение было поганое.
Один татарин в спортивном костюме сказал: «Мужики, я понимаю, куда нас сейчас везут. Это прозвучит как издевательство, но я искренне говорю: с Новым годом вас, мужики».
Татарин достал пакет, который успел набрать на рынке. Из него он извлёк мандарины и колбасу. Раздал всем попутчикам мандаринки и ломти колбасы.
Я отламывал доли мандаринов. Через силу забивал ими рот. Два раза делал укус и проглатывал плохо пережёванную дольку. Пальцы мои стали липкими. Я вытер их о подол бушлата. Тяжесть копилась в горле. Глаза тоже тяжелели. Я был в отчаянии и думать не хотел о том, что мне предстоит испытать. Очень хотелось себя жалеть. Очень хотелось узнать, за что мне такие испытания, и не верилось, что существует другая жизнь.
Переживания мои оказались напрасными. Все слухи о подвале были ложью. Нас привезли в оздоровительный санаторий. В Зайцеве.
Когда мы выгрузились из КамАЗа, нас построили в ряд. Сотрудники военной полиции прекрасно понимали, что война могла навредить нашему здоровью, и первым нас решил подлечить врач-невролог.
Врач-невролог в маске и без опознавательных знаков, видя по дёрганым ногам и дрожащим рукам привезённых никудышное состояние здоровья, поставил быстрый диагноз: нервная система страдает практически у всех посетителей. Незамедлительно он прописал лечебный курс шоковой терапии, пустив через страдающие болезнями тела разряды тока. Невролог спросил после процедур у тех, кого не полечил, с явной заботой в голосе: «Кому ещё?» Все остальные, судя по молчанию, были здоровы.
После восстановления испорченной нервной системы нам решили устроить экскурсию по санаторию. На наши глаза надели повязки и отправили нас на прогулку в позе, которая, судя по всему, восстанавливает нарушенную ношением бронежилета и прочих тяжестей опорно-двигательную систему Лечебная поза назвалась «ласточкой» и использовалась, насколько я знаю, в не менее известном санатории «Чёрный дельфин».
Бродя по пространствам на улице и по сети коридоров ласточкой, я не мог нарадоваться. Я исполнил мечту многих людей, начиная с Икара: был окрылён и стал подобен птице. Сама экскурсия была очень интересной, и быть может, из-за повязки на глазах Зайцеве напомнило мне разом ночную Москву, ночной Петербург и ночной Париж при условии, если бы в этих городах выключили бы электричество или перебили все лампочки.
В конце экскурсии меня ждал очередной приятный подарок – обещанные беседы с психологами после командировки. С моей спины сняли крылья и из позы ласточки поставили меня в не менее интересное положение. Эта поза чем-то напоминала армейское «полтора». Я широко раздвинул ноги и придерживал тыльными сторонами ладоней стеночку напротив себя.
Психолог уважительно обратился ко мне. Будто я какая-то важная персона. Он даже употреблял местоимение «Вы»: «Вы кто? Зачем Вас сюда привезли?» Он хотел узнать меня получше, чтобы у него получился хороший психоанализ! В расслабленном состоянии, чувствуя себя после экскурсии превосходно, я рассказал психологу о своих тяжёлых трёх месяцах на фронте. Он меня не совсем понял, поскольку сознание чуть затуманилось от подобного грустного рассказа, и прежде чем снова выслушивать моё повествование, он решил меня пожалеть – психолог со спины утешил меня кулаком. От человеческого тепла в моей душе снова зажёгся огонь надежды. Я продолжил свой рассказ, периодически от счастья задыхаясь и заикаясь. Ассистенты психолога помогали мне вести рассказ, вспоминая какие-то приёмы Юнга, вроде знаменитого способа оказать подопечному поддержку, называя его дерьмом и мудаком.
Психолог помог мне подняться с пола в конце беседы и спросил: «То есть ты хрен пойми как и где заключил контракт, не получаешь денег, служишь вообще не там, где надо?» Я ему отвечаю: «Так точно!» Психолог сказал: «П… Зачем тебя привезли сюда?» Я не нашёл, что ответить. Я бы хотел посмотреть ему в глаза, да только повязка сильно мешала мне разглядывать благодетеля, вернувшего мне боевой настрой. Психолог сказал, чтобы меня увели. Два других сотрудника вновь окрылили меня и сделали птицей. В позе ласточки я долетел до какого-то подвала, где с меня сняли повязку и провели за дверь.
В подвале было несколько секций и валялись палеты на полу. На палетах лежали люди.
Я сел. Через какое-то время за то, что люди нарушили, видимо, лечебный режим санатория, испортив тем самым здоровье всем присутствующим, медперсоналом было принято решение ввести дополнительные лечебные процедуры: ингаляцию газовой гранатой «Черёмуха». Опытные пациенты, видимо, уже бывшие на подобных ингаляциях, разом перебежали в отсек, где вдыхание лечебной смеси приносит наибольшую пользу. Когда газ рассеялся, я вернулся к палете.
Все легли. Никто не разговаривал. Где-то спустя час, судя по радостному вою сотрудников военной полиции, наступил Новый год. Я думал о тебе в ту минуту. Ты, наверное, с ним. Встречаете новый, двадцать третий год. Вам, наверное, хорошо. Всем моим знакомым людям, наверное, сейчас хорошо. Лучше всех, наверное, Алине, которая не помнит меня и даже не знает, где я.
Мне было больно внутри. Так больно, что физическая боль от последствий лечения не чувствовалась. Убедившись, что все притворяются спящими, я свернулся калачиком и плакал без шума. Впервые за долгое время плакал. Наверное, за год.
Я не верил, что существует страна, где сейчас спокойно едят оливье, пьют шампанское, запускают салюты и гуляют вокруг украшенных ёлок. Если это так, если это всё существует, то раз я лежу на этой палете, значит, что-то я не то сделал. Что-то очень плохое. Я не понимал, в чём я виноват? Пошел на войну добровольцем и воевал за свою Родину?
Когда я уже написал заявление об увольнении с завода, отработал положенные законом две недели и забрал свою трудовую книжку, ты поняла серьёзность моего намерения уйти на войну. У нас состоялось несколько очень странных диалогов в переписке. Обычно я писал не вполне трезвым. Я не совсем понимал, о чём ты хочешь мне сказать. В частности, меня смутили твои признания из разряда:
«Хочешь секрет? Пожалуйста.
Не принимай его на свой счёт. Проблема была во мне. С того момента прошло время, сейчас это уже неактуально.
Так вот, с моей поездки в Америку в конце июня до ноября того года я ни с кем не встречалась и не спала даже на один раз. Были попытки, я сливалась. Было много планов на Америку, я была одна и могла позволить себе всё, что угодно, в отношениях с мальчиками. Но с того момента, как мы встретились, до четвёртого декабря того года, когда я познакомилась с ним, я не думала ни о ком, кроме тебя. Я старалась не прерывать с тобой общение, мне было важно сохранить и удержать момент, когда мы были вдвоём. Чтобы по прошествии трёх месяцев между нами ничего не изменилось. Я так сильно боялась тебя потерять, что не могла сближаться ни с одним мальчиком, с которым знакомилась. В каких-то случаях я даже пыталась, но была слишком навязчива, чтобы поскорей доказать себе, что всё хорошо, я в Америке, я свободна, я могу делать, что хочу. Но даже так не получилось.
Ты отдалялся. Я плакала. Однажды мы в очередной раз поссорились, и ты меня заблокировал. Я плакала в кафе, ко мне подошла девушка и протянула салфетки. Пришлось сказать, что это аллергия на пыль. Я не знала, почему я испытывала то, что испытывала, и что могло бы быть дальше между нами. Я много думала о нас. Ни один из вариантов отношений не подходил. Просто хотелось провести с тобой вечность. У меня такое чувство было впервые, и больше его никогда не было. И вряд ли будет. Я покупала тебе подарки в каждом городе, в котором была. Подписывала открытки. Тогда думала, что проблема во мне. А я уже не представляла, как вернусь в ту Россию, где не будет тебя. Мы перестали общаться. В последний день перед отъездом я собрала все твои подарки в коробку и оставила на обочине. Открытки порвала и выбросила. Я хотела не думать о тебе, не любить, но не выходило. После приезда я была нацелена найти тебе замену. Но, как понимаешь, когда ищешь, ничего никогда не находишь. Всё было не то. Все были не те. Я так хотела вернуться в тот день, когда мы напились пива в моей квартире, целовались и засыпали в обнимку на этом несчастном матрасе.
Когда я оставила эти попытки найти кого-то, я вновь вернулась к мыслям о тебе. Конечно, я не могла показать то, что чувствовала, в полной мере. Мне было страшно. Да и ты был другим. Я унижалась и писала тебе, признавалась в любви, но не в той любви, в которой хотела и которую чувствовала. Ты этого не принял. После недели беспробудного сна от всего стресса и ненависти к себе я пошла на свидание, где болтала без умолку. Я не хотела слушать собеседника, ведь понимала, что если он скажет что-то не то, ничего не получится вновь. Я вела монолог часа три без перерыва и даже в лицо ему не смотрела. Представляла, что разговариваю с тобой».
До сих пор я не вполне понимаю, что ты этим письмом хотела мне сказать. Ещё больше сумятицы добавляли песни, которые ты записывала для меня и присылала. В частности, я не понимал, к чему ты пела «Опустела без тебя земля» Майи Кристалинской и «Позови меня с собой» Татьяны Снежиной. Причём пела их так, будто поёшь о ком-то важном и дорогом. Неужели решила зачем-то мне о своём женихе петь? Ну я искренне не понимал твоих намёков и того, что ты мне хочешь сказать!
Как бы то ни было, мы договорились о встрече на Сенной площади. Пока я ждал тебя, ко мне подошла девочка-волонтёр и рассказывала о том, как страдают бездомные животные и как важно содержать для них приюты. Я внимательно её слушал, когда заметил, что рядом стоишь ты и злобно нас разглядываешь. Я отдал девочке пару сотен рублей. Подошёл к тебе. Приготовился принимать в объятия. Ты сказала, чтобы я со всякими девочками в очках обнимался, у которых некрасивый маникюр, а не с тобой. Я объяснил, что она спасает животных, и я своими деньгами в этом ей помог. Подобрев, ты разрешила обнять себя. Я обнял. Ты сказала, что не пила своих таблеток сегодня и готова к употреблению вина. Я обрадовался. Мы пошли в какой-то грузинский ресторан, расположенный во дворике-колодце. Сели за столик на улице. Улыбались и глядели друг на друга.
Ты сощурила глаза и спросила: «Где?» Ты требовала от меня новый листочек, где корявым почерком написан список анекдотов. Я, сохраняя улыбку, лёгкость движений, сказал, что списка нет, и продолжил о чём-то тебе рассказывать. Я пытался сохранить видимость того, что всё хорошо, что мы с тобой рядом, никого нигде больше нет, и никто из нас не отправится в далёкое путешествие с последующей долгой разлукой.
На самом же деле мне было очень больно. Будто я проглотил нож, и он в своём свободном падении перерубает все встречные капилляры, артерии и прокалывает органы жизнедеятельности. Над нами туча, а мы, как назло, без зонтика, который бы спас нас от града и дождя. Сидим среди пустых столиков дешёвого грузинского ресторана. Ходят вокруг нас официанты, напрашивающиеся собственной вежливостью на чаевые. И даже не знают, что же между мной и тобой происходит. Что ждёт меня. А что ждёт тебя.
Ты под столиком своими ботинками касалась моих ног. Держала меня за руку. Смотрела в глаза. Мы, как всегда, говорили обо всём на свете. Не было в моей жизни минут счастливее встреч с тобой.
Когда мы собирались прощаться недалеко от Гостиного двора, ты намекнула, что я могу приехать сегодня в гости. Твой жених сейчас в плавании и далеко. Потребовала только, если я собрался в гости, то обязательно должен принести каких-то яств из магазинчика у твоего дома.
Я же остаток вечера прощался с ещё двумя друзьями, которые также были в курсе моих стремлений уйти на войну. Прощались мы до глубокой ночи и до глубокого опьянения.
Ночью приехал к тебе. Сказал, что очень устал и пьян. Ты пыталась меня уложить рядом с собой, но я отказался и лёг на отдельный диван. Утром встал, не разбудив тебя, закрыл за собой дверь и ушёл.
Вообще, чем-то мне пребывание в санатории нравилось. Я лежал под крышей подвала, здесь не стреляли, и было чувство безопасности. Хотя меня, конечно, мучил набор из голода, холода и собственных мыслей. Я бы совсем расстроился и сошёл с ума, если бы в подвал не пришла беременная кошка. Она была красивая. Рыже-белая. Я сделал из фантика в кармане и нитки из своего бушлата игрушку для неё. Мы вместе играли, потом я ложился на палету, а она ложилась на мою грудь. Грела меня своим теплом и теплом котят в животе. Мы вполне поладили и сдружились. Я любил её гладить и слушать урчание.