Он понимал людей с передовой. Сам, когда отправился в командировку, случайно не туда приехал и оказался в составе пехотной роты. Несколько месяцев жил в окопах, получил в позвоночник осколок гранаты, брошенной с коптера. Славик бы так и остался в пехоте, если бы его коллеги из военной полиции случайно не увидели знакомое лицо в окопе. Они его из окопа достали и сказали: «Ты дурак? Ты что тут делаешь?»

Порядочность и честность Славы несколько повысили моё мнение о военной полиции. Без шуток, там служили и хорошие парни.

32

В один из дней произошла ещё одна неожиданная встреча. Вечером в наш домик постучался Славик и подселил к нам Фонаря и Марка.

Мне, наверное, стоит подробнее рассказать о Фонаре. Это тоже очень удивительный был человек. Он хотел найти дорогу к океану.

Я увидел его первый раз около той злополучной школы. Мы двигались перебежками по обеим сторонам улиц малыми группами, и когда уже прошли половину деревни, я понял, как хочу пить. Кроме половинки кружки ржавчины, не пил ничего за весь день. Я вслух сказал: «Сейчас бы воды», – и один солдат, сидящий в канаве рядом со мной, с огромным фингалом под глазом, протянул мне бутылку с ржавой водой. Я попил её и побежал дальше.

Когда мы уже отошли в Луганскую область, между мной и Фонарём случился один диалог. Меня отправили ночью на усиление на пост, где обосновался Фонарь. Там он пробовал со мной заговорить, но от событий последней недели я был очень зол и вместо нормальных ответов просто огрызался. Общение наше не заладилось тогда. Он всё равно иногда вбрасывал какие-то свои мысли. Так, среди молчания он сказал: «Эти лесопосадки посадили, чтобы на полях семечка не перемешивалась ветром. Представляешь, до чего человек додумался? Но именно человек изобрёл и автомат».

Когда мы вместе ходили за водой в деревню, я лучше его узнал. Фонарю было чуть больше тридцати. По его рассказам, он в армии не служил, сидел в тюрьме за мошенничество, потом работал кризисным менеджером в сети магазинов (его отправляли в те магазины, где всё было очень плохо, и он за месяц решал все проблемы, приводя филиал к доходной статистике). И ещё он употреблял всё, что употребляется, включая инъекционные наркотики. О своей мечте Фонарь говорил так: «Я мечтаю дойти пешком до какого-нибудь океана». А о причинах пойти на войну отвечал: «Я пошёл на войну, потому что люблю себя загонять в экстремальные ситуации, из которых мне потом интересно выбираться… Ну, и чтобы своей жене заработать на силиконовую грудь».

Я не сразу оценил Фонаря по достоинству как человека и относился к нему с некоторой долей снобизма. Мне он изначально показался очень неприятным типом, который из себя ничего не представляет. На самом деле, я серьёзно ошибался. Фонарь был удивительной личностью. С особым талантом влипать в приключения. И хоть он, как правило, не добивался своих целей, но оставался неведомым образом на плаву.

Тогда Фонаря и Марка привезли на Гору какие-то особисты. Они выкинули их на въезде в город, не объяснив сотрудникам военной полиции, даже кто это такие.

Фонарь рассказал нам, как уже второй раз за месяц был в Воронежской области, и оба раза прокалывался на какой-то ерунде. Он был очень расстроен, что у него опять не получилось. Фонарь, одетый в берцы, гражданскую куртку и гражданскую шапку, сидел на подобии кровати и злился. Подняв взор, он стянул с себя шапку и кинул её на землю, декларируя: «Всё, больше не буду пытаться сбежать с войны!.. По крайней мере, на этой неделе».

Утром на самой посадке я наблюдал, как к нему подошёл наряд военной полиции вместе с полковником-комендантом. Они с интересом разглядывали его форму одежды. Полковник взял телефон Фонаря. Открыл фотогалерею, начал листать изображения и видео. А там чего только не было! Как вертолёты отстреливают ракеты, как ездят танки, как трупы гниют у дороги. Полковник улыбнулся, сказал: «Ну ничего себе, ты прямо журналист!» И не убирая улыбки с лица, разбил телефон об асфальт.

Это наименьшее испытание Фонаря за последнее время. И сломанный полковником телефон ничуть не добавил грусти душе Фонаря. Он был расстроен только своими неудачными попытками сбежать с войны.

Первый раз, с Марком, Фонарь пешком дошёл до границы. Они спокойно её перешли и решили у какой-то бабушки водички попросить – пить захотели. Бабушка водички им, конечно, дала. Но сказала: «Ребят, вы какие-то подозрительные, я на всякий случай ментов вызвала». Фонарь на бабку не обижался. Наоборот, отдал должное её гражданской бдительности. Полицейские повезли их к пограничникам. Беглецов поставили на колени. Главный пограничник по военной связи доложил начальству о двух нарушителях, и спустя время раздался звонок от самого заместителя министра обороны. Он, что Фонарю понравилось, спросил, не почему они сбежали, а каким образом получилось сбежать из зоны боевых действий. По итогу их вернули в зону проведения специальной военной операции, а затем просто привезли в ставшее культовым для двадцать второго года место. На Гору.

Второй побег с войны у них был более успешен. Фонарь и Марк взяли ещё одного подельника. Тем же способом, что и в первый раз, пересекли пешком границу. Причём они уже были почти рядом с Россошью, что в Воронежской области. Там их ждала машина друга. Они втроём в эту машину сели, поехали. На дороге стоял пост дорожной службы. Они видели, что в одну сторону машина поехала только с водителем. А возвращалась, гружённая людьми. Дорожники остановили машину. Сказали: «Ребят, документы». Те показали паспорта. Дорожники просматривали страницы паспорта с пропиской: один в Ярославле прописан, другой в Калининграде, третий в Брянске… «Ребят, а как вы все вместе-то собрались? Выйдите из машины». И те вышли. Они были одеты в гражданку. Но у всех беглецов на ногах были берцы. Главный постовой сказал про себя: «Понятно всё…» Они привезли их на тот же самый пост пограничной службы. Пограничники старых друзей узнали. Решили всё-таки спросить, как они второй раз умудрились пересечь границу. Там же везде минные поля, причём и наши, и оставшиеся от прошлой власти, летают дроны, обустроены секретные наблюдательные пункты. Пограничники просили: «Просто скажите, как!» Отвечали, как блаженные дурачки: «Ну мы шли, там были леса… Поля… Вода… Там ещё была канавка с водой. Мы завалили брёвнышко и по нему прошли». Пограничники ответ этот выслушали и от изумления даже избивать их раздумали. Снова ничего им не было, их просто вновь привезли на Гору. То есть две эти вылазки не имели никаких последствий. Судя по всему, они единственные, кто так делал.

Фонаря заслуженно можно назвать авантюристом. Зная его биографию и такие истории с войны – это Остап Бендер нашего глупого времени. Не меньше.

33

Но война сводила меня не только с приятными, удивительными людьми, с теми, кого хотелось бы узнавать, о которых хочется рассказать и которых хочется вспоминать. О таких мне не терпелось в первую очередь рассказать. Сейчас я опишу тебе человека, которого я поначалу ненавидел.

Именно на Горе я лучше узнал своего спутника Ваню. Лет ему было тогда двадцать шесть. То, что он дожил до своего возраста, и тот факт, что ему не разбивали лицо каждый день, меня очень удивляет.

Работал Ваня на заводе, который делал глазурь из шоколада. Была у Вани жена, был у него крикливый ребёнок, по словам Вани, инвалид. Все комплектующие простого человеческого счастья у Вани присутствовали. Но решил Ваня оставить свою ячейку общества и уйти на войну. Как он рассказывал всем, особенно тем, кто его не спрашивал, на войну он пошёл ради того, чтобы заработать денег на операцию своему маленькому ребёнку. Дескать, если не найти деньги, то ребёнку придётся худо.

Операция стоила баснословных денег, и жителю города-героя Москвы, определённо, таких денежных средств было бы не найти иным способом, кроме как подписать контракт и отправиться на войну. Надеюсь, ты не растеряла нервные клетки по ходу чтения письма и готова услышать сумму, которая требовалась. Двести тысяч рублей. Две месячные зарплаты машиниста на заводе в моем селе на краю Ленинградской области. Четыре зарплаты кассира в ресторане быстрого питания.

Попав на фронт, Ваня целую неделю просидел где-то в посадках. Он пережил страшные вещи, вечно рассказывал про какие-то тяжёлые ситуации, в которые за ту неделю угодил. Очень живыми у него получались рассказы о крови, мясе и огне, среди которых он стоически выживал.

Правда, все, лично знавшие его, почему-то не понимали, о чём таком Ваня говорит. Ваня даже рассказывал историю, как видел немецкий танк «Леопард», который по нему стрелял. Если что, «Леопарды» были поставлены ВСУ только через полгода. И более того, за неделю в своём пехотном взводе он так надоел всем своим нытьём, что его решили сослать к Старшине на работу.

Старшина сначала не понял, зачем ему такой кадр. Но Ваня, который не хотел дальше видеть ужасы войны, решил доказать свою важность. Он сказал Старшине, что по образованию он повар-кондитер, и может, соответственно, готовить еду на целый батальон.

Старшина подумал, что такой человек ему необходим.

Ваня стал поварёнком. Он закидывал в котёл гречку, разные виды тушёнки, заливал водой, ставил на костёр, и на выходе получалась настолько отвратительная жижа, что даже изголодавшиеся солдаты, только пришедшие на отдых с посадок, отказывались Ванин кулинарный шедевр употреблять.

Ваня переехал из окопов в домик к Старшине, в котором, на самом деле, собралось множество удивительных людей. Странный дом привлёк многих хороших мужиков, о которых я уже писал ранее, вроде Лёхи Психа, Гриба, да и сам Старшина был отличным человеком. И единственным, кто мешал создать уютное гнёздышко, был Ваня. Каждый вечер он устраивал истерики и драматические сцены. Он хотел всем нам рассказать о трагедии своей жизни. Только новый человек входил в дом, к нему подсаживался Ваня и доставал телефон. Открывал галерею и говорил: «Это моя жена Настя, мы с ней познакомились, потому что оба хотели заняться сексом. Занялись. Через семь месяцев недоношенным появилось на свет вот это чудо». Ваня листал галерею телефона дальше и демонстрировал свой цветочек жизни. «Ия, – говорил Ваня, – хочу ему заработать на операцию. Я приехал на войну, чтобы заработать на операцию ребенку! Вы слышали? Я, несчастный такой, уже месяц не был дома… Я так хочу к своей жене, ребёнку… у меня семья! Но я это делаю только ради ребёночка… ему нужна операция… Я жене, правда, изменял, и вообще она мне надоела, я хотел её бросить… Но здесь за неделю я понял, что так люблю её, и семья – это главное… А я рассказывал, что поехал на войну ради того, чтобы сделать операцию своему ребёнку?» Он впутывал всех в собственное несчастье, кричал о нём, заставлял всех обратить на себя внимание. Постоянно сеял смуту и панику из разряда: всё, мы все умрём, нас убьют и победят, мы проиграли, страна нас кинула, командиры обманули, вокруг одни предатели и подлецы.

В декабре мы прошли шесть километров пешком в другую деревню, узнав, что туда приехал замполит дивизии. Ваня уговорил пойти с собой людей под предлогом, что дивизионный замполит точно поможет решить насущные вопросы. Тогда целая толпа пришла к замполиту. Переговоры с ним начал, естественно, Ваня. И вместо того, чтобы отстоять чьи-то права, сказать, что, мол, вот, эти мужики из другой бригады и воюют в составе нашего полка, у себя числятся как пятисотые, оставившие часть, пацаны не получают бабок, так как нет документов, подтверждающих факт нахождения их за лентой… Ваня решил пятидесятилетнему полковнику рассказать о своей грустной жизни. Про ребёнка, про жену, про войну, про

всё… Он не дал никому высказаться. Замполит понял, что у какого-то парня больной ребёнок, которому нужна операция. Ваня мог хотя бы упомянуть, что он не получает зарплаты, но и этого не сделал.

Он очень любил звонить. Каждый час он уходил на поле, где ловила сеть, и устраивал сеансы телефонного терроризма всей своей записной книжке. В общей сложности более половины своей службы он провёл с телефоном. Когда он в моем присутствии это делал, мне становилось неловко. Если он звонил жене, то Ванина жена в первую же минуту ставила рядом с собой двухлетнего ребёнка и, судя по всему, била его по голове. Ребёнок начинал кричать и плакать. Она подносила динамик телефона ко рту дитяти, что-то сама кричала, начинала тоже плакать. И Ваня слушал на громкой связи синхронный плач вот этих двух существ, внушая им о том, как он воюет.

Во время вечерних поверок на Горе Ваня был привычно с телефоном в руках, на связи жена. Из трубки доносился визг его ребёнка. К Ване подошли сотрудники военной полиции, проводившие поверку. У них были законные требования: встань в строй и спрячь телефон. Ваня начинает их материть, оскорблять. Они начинают его скручивать и пытаться забрать телефон. Жена на том конце провода слышит этот диалог, начинает кричать на сотрудников военной полиции (всё это происходило на громкой связи). Когда Ване заломили руки, у него куда-то пропал весь гонор, он просил сотрудников ВП его отпустить, ссылаясь на то, что у него больной ребёнок. Ваня кричит. Жена по телефону кричит. Побитый ребёнок, находящийся рядом с Ваниной женой, тоже в трубку кричит. Военные полицейские его отпустили и не избили. Я был свидетелем этой сцены и яро болел за сотрудников военной полиции. Мне было тогда жаль, что они остановили свою работу и не поколотили его дубинками.

Мне бывает стыдно за то, сколько злобы внутри я накопил тогда по отношению к Ване и его семье. Но тогда эмоции взяли вверх над моим только распускавшимся гуманизмом.

Ваня донимал всех, до кого мог дотянуться, всех, кого касался его взор, или даже кто находился далеко, но кого он знал. Он обзвонил всех одноклассников, друзей из песочницы, с кем вместе когда-либо работал, ходил в ясли, чтобы рассказать им: «Я воевал!» Когда у него закончились живые контакты, он начал звонить в банк. Ему отвечала какая-то бедная девочка из отдела работы с клиентами. Она спрашивала: «Какая у вас проблема?» И Ваня говорил: «Мне нужно зайти в банк онлайн, но нет интернета». Девочка задавала логичный вопрос: «Вы не можете зайти в онлайн-банк только потому, что у вас нет интернета?» – «Да! – с гордостью отвечал Ваня, – потому что сейчас я на войне!»