К тому же в глубине души я надеялся, что смогу написать официальный рапорт на увольнение и приехать домой на законных основаниях. Это был очень спорный момент, и разные люди по-разному трактовали вероятность такого исхода. Одни были уверены, что указ о частичной мобилизации предполагает продление всех контрактов о военной службе, даже краткосрочных. Другие же считали, что те, у кого контракт на три месяца, имеют статус добровольцев, и приравнивать их к штатным военным нельзя.

Дон до того, как получил ранение, рассказывал о своём опыте трёхмесячного контракта – настоящий контракт у него был уже по счёту вторым. Он описывал, что день в день, когда истекал контракт, они прибыли прямиком на танке на границу, оставили на ней танк, в его люк скинули оружие и спокойно поехали в воинскую часть, к которой были приписаны. Там они несколько недель решали вопросы по деньгам и документам, а потом со спокойной душой уволились и ушли на гражданку. Указ о частичной мобилизации, конечно, мог поменять реалии, в которых был возможен подобный счастливый финал. Но не все в это верили, включая меня, ибо человек – существо наивное, и нам казалось, что со своей стороны мы выполнили все условия контракта: три месяца воевали, делали свою работу и выполняли приказы начальников. Нам хотелось малого – выполнения своих обязательств уже со стороны Министерства обороны. А именно денег и увольнения.

Первыми к исполнению планов приступили Юг со своими людьми. Они на гражданских машинах доехали до границы, там их сутки продержали в приёмнике, устанавливая личности. По итогу за ними прибыл военный полковник, сказал, что они свободны, но посоветовал в течение двух суток явиться в пункт постоянной дислокации воинской части.

Я, честно, хотел бы уехать с группой Юга, но у них уже не было места для меня. Оставалось только довериться Ване и Артёму, которые последний месяц кашеварили поварами у Старшины.

Ваня предложил план. Нас подвозят до Старобельска на машине, там мы покупаем гражданскую одежду и едем в сторону границы. Её пересекаем, и уже на Большой земле каждый решает, куда он поедет. Артём был честным человеком, который боялся нарушать законы. Он вместе со мной хотел поехать в полк, с которым мы подписывали контракт. Полк этот располагался в Подмосковье. Ваня же сразу нам сказал, что поедет домой.

Мы сообщили о наших планах командованию батальона, в частности Бийску. Старшина дал нам свое благословение. Сказал, чтобы мы берегли себя и не попались ненароком военной полиции.

Я очень волновался и не понимал, как правильно поступать в нашей ситуации. Сокол и Спецназ мне сказали, что мои намерения правильные, я еду сражаться за свою правду и за свои права. Спецназ мне дал совет по общению с власть имущими: «Ты, когда будешь своих прав добиваться, приговаривай, что голосовал на выборах за нынешнего Главнокомандующего, Россию любишь и специальную военную операцию одобряешь, никогда ни от чего не отказывался, просто есть у тебя некоторые проблемы».

Почему-то и Спецназ, и Сокол были уверены, что у меня спокойно получится уволиться. Сокол сравнивал наши контракты с вахтой, в скором времени и у него истекали три месяца. Спецназ же вообще, когда в первый раз узнал о том, что я не получаю никаких денег, возмущался и говорил, что я в таком случае никому не обязан и вообще дурак, что за бесплатно нахожусь на войне.

Утром мы с Артёмом и Ваней выехали из деревни, нас взял с собой водитель из медицинской роты. Он согласился переправить нас в Старобельск. Светило холодное декабрьское солнце, и над нами было остывшее синее небо. Снега не было, но из-за минусовой температуры где-то в низинах трава и кусты покрывались коркой изморози, отчего и создавалась видимость, будто где-то всё же есть снежная пелена. У меня было отчего-то хорошее настроение. Мне казалось, что всё для меня закончится благополучно, и ничего плохого я не делаю. Я спокойно уволюсь, приеду домой и увижу тебя. Учитывая, что наши две последние встречи содержали в себе много признаний и нежности, я надеялся, что ты расторгла помолвку со своим молодым человеком и ждёшь меня. Верил в это.

31

Не успели мы высадиться, осмотреться на прохожих, среди которых было много военных, пойти к указанному водителем зданию с банкоматом, который мы намеривались посетить, как к нам подошёл сотрудник военной полиции. Он представился. Потребовал наши документы. Дежурно посмотрел первые страницы военных билетов и сказал: «Без особого разрешения находиться в городе военнослужащим запрещено». Инспектор повёл нас на центральную площадь перед автовокзалом, где стоял КамАЗ. Военные билеты нам не вернули, сидящий во внедорожнике прапорщик переписывал с них данные. Нам велели подняться на борт КамАЗа. Мы послушно исполнили приказ. Там уже сидело два десятка людей в военной форме. Мы хотели узнать, за что нас задержали, и один из мужиков сказал, что у военной полиции приказ задерживать всех военнослужащих, поскольку город закрыт. Я решил уточнить причину. Мне сказали, что недавно несколько мобилизованных напились, кого-то застрелили, кого-то изнасиловали, и для профилактики подобных происшествий военная полиция решила арестовывать всех людей в военной форме.

Не все отличались покорностью. Один из офицеров, которого сотрудники пытались задержать, когда он шёл мимо площади, отказывался подчиняться их приказам. За это его скрутили и ударили шокером. Чуть оклемавшись, офицер продолжил высказывать возмущение методами работы ВП. Прапорщик с чёрной повязкой на плече пригрозил тому, что если он ещё хоть слово скажет, получит суровое наказание: будет стоять с уставом военной полиции. После удара шокером действительно пугающая угроза.

Ваня охотно делился с пассажирами КамАЗа нашей бедой и нашими планами. Нам сказали, что ещё день назад у нас бы все получилось. Просто нам не повезло попасть под облаву.

Когда кузов был заполнен народом, прапорщик закрыл борт КамАЗа и дал совет: «Не бегите, а то будет хуже».

Я молчал. Не совсем понимал сути происходящего. Пытался вслушиваться в диалоги задержанных. Некоторые из них пили коньяк из стекляшек и предлагали всем присоединиться. Один бородатый солдат, что вместе со своими друзьями сидел перед пакетами, из которых выпирали строительные материалы вроде утеплителя, печных труб и плёнки, сказал: «Да уж, сходили в магазин… Ты же, старлей, обещал, что всё нормально будет». Ему отвечал мужик постарше: «Да кто же знал…»

Я уже рассказывал, какого качества было снабжение в войсках, и солдатам порой приходилось идти в город, чтобы купить необходимые продукты, материалы, снаряжение, рации, горючее. Приобрести за свои деньги вещи, необходимые для выживания и комфорта, они могли только в городских магазинах. Но теперь, руководясь своей логикой, военная полиция решила запретить посещение городов не только потенциальным преступникам и мародёрам, но и простым солдатам, у которых была нужда затариться в торговых точках.

Закончив размусоливание этой темы, бородатый решил подытожить: «Я срочку вообще служил в Воздушно-космических войсках! Вот когда будут звёздные войны, тогда меня мобилизуйте!»

На КамАЗе мы домчали до соседнего города, который был ближе к нашим позициям. Нам дали команду спешиваться. Когда мы покинули грузовик, нас построили, пересчитали и вернули военные билеты. Дальнейшим нашим действием согласно этой инструкции было перемещение в лесопосадку вблизи дороги. Там на входе стояли два сотрудника военной полиции. Неподалёку от них разрозненные группы солдат жгли костры.

Нам было предложено встать у костров и ждать заката. Так мы и сделали.

Место это называлось Гора. На Горе находились люди, задержанные военной полицией, люди с проблемными вопросами, которые хотели их разрешения, люди, которые возвращались из госпиталя. Вся охрана Горы – два военных полицейских на входе в посадку. Многие солдаты на Горе носили с собой личное оружие с примкнутыми к нему магазинами. Как мне объяснили, утром приезжают замполиты из разных полков, дивизий и даже армий и стараются по максимуму набрать в свои машины людей с Горы и отвезти их на передовую. Не обязательно подразделение, из которого был замполит, и подразделение, в котором до этого служил солдат, совпадали. Во многом это было похоже на рынок работорговли.

К вечеру народ с Горы спускался вниз на окраины города. Разрешалось посетить магазин и приобрести себе еду. Никто на Горе раздачу пищи не производил. Ночевать предполагалось в покинутых домиках. Кто на Горе был долго, уже обжились в домах на окраине, сколотили в них нары, обустроили печки. Нашу партию задержанных в Старобельске раздробили на равные части и показали нам на здание, где можно было остаться на ночёвку. Я с Ваней, Артёмом и ещё тремя парнями попали в дом с электричеством и даже с печкой на газу. Начали знакомство. Парни эти были мобилизованными, они составляли единый экипаж БМП второй модели. Я с ними быстро сдружился. Они рассказали, что работали до войны на одном заводе, и когда только началась мобилизация, им полицейские прямиком на проходной завода раздали повестки и наказали в течение суток явиться в районный военкомат. Они явились, их посадили на автобус, повезли напрямик к расположению воинской части. Выдали им боевую машину и направили на фронт.

Их БМП сломалась и находилась где-то в Старобельске. Чинить её они не торопились, поскольку если бы БМП была отремонтирована, их бы послали на передовую. С собой у них были документы о том, что они ждут, когда с Большой земли приедет за машиной буксир, и они вместе с ним поедут к месту проведения ремонта. Это был их мандат защиты от военной полиции. Пока буксировка не была произведена, чему парни не шибко способствовали, они снимали квартиру, катались на автомобиле, который приобрели с рук у какого-то деда, смотрели телевизор и затаривались в магазине. Их и сейчас арестовали во время похода в магазин. Правда, оснований для этого не было, поскольку всё с их документами было в порядке.

Даже старший инспектор ВП, заведующий этой Горой, не совсем понимал, зачем их сюда привезли. Он одинаково не понимал, и за что задержали нас. За экипажем БМП должен был приехать их командир и с Горы забрать своих подчинённых. Как я понял, в принципе, любой человек выше сержанта мог приехать за находящимися там солдатами и освободить их. Статус людей на Горе был непонятным. Они и не задержанные, и не вполне свободные. Вооружённые военнопленные, разве что.

Среди ночи к нам в домик подселили ещё одного человека. Мужика лет тридцати пяти, который очень хотел пить и есть. Когда он чуть ли не залпом осушил три кружки водопроводной воды, то начал рассказывать, что мобилизованный из какого-то комендантского взвода. Он попался вблизи магазина, выходя с бутылкой водки. Военная полиция его задержала, привезла к себе в расположение, где его привязали к столбу. Около суток он был связан, не пил, не ел, справлял естественные надобности в таком положении.

Ещё из диалогов на Горе я узнал о существовании «Ямы». Это реально яма, накрытая решёткой, где солдат держат несколько суток за нарушение дисциплины и за какие-то проступки. Там людей вообще не кормят, а воду можно получить, только когда военный полицейский выливает ведро воды на задержанных. Говорили, в Яме очень холодно сейчас. После Ямы солдат привозят на Гору, где они ждут, когда их кто-нибудь заберёт.

Нашу троицу после убытия экипажа БМП переселили вечером в другой домик. Там жил один молодой мобилизованный по имени Миша. Он угощал нас едой, за которой тайком бегал на городской рынок. Миша заболел пневмонией, попал в местный госпиталь, и прямиком оттуда его привезли на Гору. Он хотел вернуться в свой полк, о чём говорил приезжающим замполитам. Они несколько раз сажали его на КамАЗ и привозили в совершено другие подразделения. Когда он говорил, что это не его полк и ничего делать он здесь не будет, его обвиняли в отсутствии мужества и привозили обратно на Гору. Уже несколько недель он жил на Горе и не мог попасть в своё подразделение.

Я видел, как он кричал на одного заезжего замполита, полковника: «Я не дезертир, не отказник, я просто лежал в госпитале и хочу попасть в свою часть!»

Замполит с тех пор, если и приезжал на Гору, старался избегать даже зрительного контакта с Мишей. По какой-то причине организовать убытие Миши в состав его полка было тяжёлой задачей.

Миша с пониманием относился к отсутствию у нас денег, и нам иногда становилось неловко от того, что он тратил немало и покупал для нас на рынке вкусную еду, вроде салатов и мяса.

В один момент Миша перестал подниматься со всеми вместе с утра на Гору и оставался в домике. Мог отбежать от кордона военной полиции и пойти в центр города. Посещать магазины и просто гулять. Однажды он пришёл, расстроенный тем, что его не пустили в церковь. Как я понимаю, церковь была униатская, и священнослужитель сказал Мише, что он не будет молиться за русских военных.

Я пытался извлечь хоть какую-то пользу из времяпрепровождения на Горе. Только я видел какого-то замполита, сразу же мчал к нему и рассказывал свою грустную историю. Он закуривал сигарету, смотрел мне в глаза и говорил: «Пацан, всё будет нормально, перепиши на листок имена и личные номера своих, и всё уладим». На следующий день он приезжал и говорил, что всё внесли в базы, всё решается, и скоро нам придёт, по его словам, «бабло». Раз на пятый я осознал бессмыслицу этих диалогов. Миша, наблюдавший со стороны, объяснил, что этим людям всё равно на наши проблемы. Они хотят только одного – чтобы я скорее вернулся в окоп, и ради этого будут врать мне с три короба, лишь бы я согласился сесть в их КамАЗ и отправиться в неизвестность. Вновь меня привезут в полк, отношения к которому я не имею, вновь никаких денег мне платить не будут, и никто не будет мной заниматься.

С пониманием ко мне относился и старший военный полицейский, ответственный за эту Гору, Славик. Славик, в принципе, был лоялен ко всем мужикам, разрешал им даже пить алкоголь, посещать магазины и никого не задерживал. Только предупреждал.