Батя вырыл себе блиндаж на дороге. Эта война из-за обилия дронов изменила тактику ведения боевых действий и методику строительства укреплений, которые делают теперь так, чтобы они хотя бы минимально были замаскированы для глаз на небе. Теперь нельзя вырыть окоп в голом поле и засесть там – это чистое самоубийство. Пока ты будешь сидеть в таком окопе, на тебя три раза дрон кинет гранату, а другой дрон откорректирует миномёт так, чтобы в метрах от тебя взрывались мины.
Блиндаж, вырытый на дороге – это самая очевидная цель. Дрону достаточно один раз пролететь, чтобы его обнаружить. И очень легко корректировать огонь по нему, очень легко закинуть гранату прямо во вход.
Бате тогда отдали на перевоспитание молодого пацана лет двадцати пяти, позывной, который тот дал себе сам, у него был «Шрам». Но все называли его «Кипиш». Он был очень труслив, хотя я да и все мы его особо не осуждали и понимали. Он вечно был на панике. Переживал. Нервничал. Пытался откосить. Уехать в госпиталь с больными зубами, почками, энурезом. Легко можно понять. Тут приобретаешь жизнелюбие и очень хочешь жить. И готов сделать многое ради этого.
Даже люди, которые ненавидят себя, прячась в дырке, названной окопом, когда рядом летят с визгом мины, взрываются, засыпают землей, начинают ценить себя и жизнь. Не хотят умирать. Все, кто пережил это, не осуждают пятисотых, не осуждают тех, кто хотел сбежать с войны. Осуждают таких только люди, которые всю войну сидели в тылу, вроде уважаемых сотрудников военной полиции.
Это трудно объяснить, но временами я понимал, что погибают люди достойнее меня. Люди, у которых есть за что держаться – отцы семейств, и те, кто был только в начале пути – молодые пацаны девятнадцати лет, которые жизни не видели. И мне неловко, что я остаюсь жив. Иногда хотелось, чтобы я больше не топтал этот прекрасный мир. Но потом, снова слыша выстрелы миномётов, когда вновь по небу разносится свист, снова дрожит израненная разрывами земля, я делаю всё возможное, чтобы выжить, и снова хочу жить, прошу Господа дать мне эту жизнь.
Считалось, что Шраму с Батей будет спокойнее. Ведь тот сохранял хладнокровие. Батя, в отличие от многих дедков на войне, имел трезвость мысли и понимание того, что происходит вокруг. Он даже изучил угрозу, исходящую от дронов, и оценил её вполне здраво, без мысли, что «дроны – детская игрушка и баловство». Казалось бы, блиндаж на дороге должны были сразу поразить. Противник начинал обстрел именно с этого блиндажа. Стреляли порой в два миномёта сразу. Они выложили полукруг из воронок, но именно по блиндажу так
и не смогли попасть. Раза три на этот блиндаж дроны кидали гранаты. По нему проезжались наши танки и даже раскидали пару брёвен на краю.
А блиндаж стоял! Там подбили два грузовика, а блиндажу и сидящим внутри Бате и Шраму ничего не было. Как-то враги начали стрелять по их укрытию, а мимо проезжал танк. Так вот, непонятно как, но по блиндажу они опять не попали, а по движущему танку случайно попали, и у того начал рваться боекомплект. Мне рассказывали эту сцену, как Батя успокаивал Шрама со словами: не переживай, сейчас, когда у танка рванёт боекомплект, у него отлетит башня на пятнадцать метров, но волноваться не о чем. Мы в двадцати метрах от него. И реально, зрелище было странное. На дороге несколько десятков воронок, два подбитых грузовика, подбитый танк, у которого башня лежит в одном месте, а корпус в другом. А блиндаж всё стоит. Казалось, что с Батей и Шрамом ничего не может произойти.
Меня умиляло слышать, как Батя толерантно относится к страху Шрама. Страшно? Ну, забеги в блиндаж, всё хорошо будет. Мне казалось, это светлая история. Хорошая. Я думал, это положительный пример судьбы и провидения. Может, судьба хранила Батю? Так я думал тогда.
В декабре мимо проезжал гружённый танковыми минами и тротилом КамАЗ. Сапёры выгрузили часть мин, и потом грузовик стал разворачиваться. Случайно в темноте наехал на одну мину, которая, по воле случая, оказалась взведена. Был очень сильный разрыв. Все, кто был внутри грузовика, погибли. Я слышал цифру в пятнадцать человек. Насколько это правда – ручаться не могу. Ещё, говорят, выжил водитель. Ему при взрыве оторвало ноги, но он вылетел через лобовое стекло в поле. Блиндаж Бати и Шрама завалило брёвнами. В этом блиндаже был ещё один, неизвестный нам мобилизованный.
Лемур занимался тогда извлечением тел. Он сказал, что когда они вскрыли блиндаж, достали Батю, у того были открыты глаза. Лемур поглядел в них, и его стошнило. Когда доставали Шрама, у того были глаза закрыты, и поза была такой, будто тот спал. Их тела положили на обочину дороги. Мимо проезжали танки, БМП, машины. И никто несколько дней не останавливался, чтобы их забрать.
Батя прошёл так много войн, даже на этой войне чудом выживал и пережил многое. А погиб от ошибки своих сапёров, которые выгрузили взведённую танковую мину, от ошибки водителя, который в темноте именно на эту, как назло, мину наехал.
Я очень боюсь смерти. И не хочу её больше видеть, не хочу чувствовать постоянно рядом. Я устал от неё. Она есть и в мирной жизни, и тем более на войне. В смертях других людей я вижу свою и боюсь повторить участь погибших. Парадокс не только моего, а нашего сознания: иногда устаю играть со смертью в догонялки и хочу просто во время обстрела выйти, стоять под градом осколков и надеяться, что всё кончится быстро. А иногда я очень хочу жить, хочу дождаться конца войны и найти в жизни наконец то, ради чего жить стоит. Не знаю, чем можно подытожить эти мои размышления. Может, существует судьба или предопределение, и именно на войне проявятся какие-то ниточки, которые непонятно куда ведут. Прямо как те проволочки и провода, по которым Батя шёл после Афгана. Многие пытаются тут размышлять о судьбе, предопределении. Рефлексируют на тему смерти и жизни. Кому даровано встретить рассвет, а кто уже никогда не проснётся. Но теперь я стараюсь быть уверенным только в одном – на свете есть Бог, поскольку кроме Него, мне надеяться не на кого. И если есть причина, по которой я ещё жив, то это Он. Других объяснений для себя я не нашёл.
Вернувшись со срочной службы, я обнял мать. Посидел с ней на кухне, выкурив несколько сигарет. Она спрашивала о моих планах, о том, что я хочу делать после армии. Я не знал, что ей ответить.
Поначалу я просто выпивал со своими приятелями из родного города. Потом решил устроиться на цементный завод машинистом. Пытался научиться работать. Мало о чём думал и практически ни о чём не мечтал.
Написал тебе. Ты очень сильно удивилась моему появлению. Сказала, что считала меня мёртвым. Я усмехнулся. Изредка мы списывались. Даже договаривались о личной встрече. К тому времени ты уже получила гражданство Израиля и думала о том, чтобы вместе со своим молодым человеком покинуть Россию.
Когда началась война, мы разом поинтересовались друг у друга о грядущих планах. Ты боялась, что я уйду на войну, ведомый своими патриотическими воззрениями (которых у меня к тому времени на самом деле оставалось всё меньше). Я думал, что ты релоцируешься за границу.
Пока ещё война только набирала обороты и только начинала заполнять собой информационное пространство, мне было важно снова увидеть тебя.
Когда появились первые рекламные баннеры с предложением подписать контракт о поступлении на военную службу, я пообещал, что отработав ночную смену, приеду в Петербург и мы сможем прогуляться.
Оказавшись на месте за час до назначенного времени, я заглянул в магазин павловопосадских платков. Высматривал для тебя подарок. Продавщица в магазине критиковала мою методику подбора платка. Говорила, я неправильно подошёл к стеллажам; вместо того, чтобы определиться с размером и типом ткани, я просто бегаю глазами по товару.
Я-то знал, чего хочу. Найти узор, подходящий только тебе. Мною был выбран платок синего цвета. Я спрятал его в карман куртки и пошёл к станции «Гостиный двор». Сидел на округлой каменной скамейке. Ждал. Ты вышла из метро. Приблизилась ко мне. Мы обнялись. Я вручил тебе платок. Ты, улыбаясь, примерила его, посмотрела, как выглядишь в нём, в зеркальце и сказала: «Ну почти Шамаханская царица». Я ответил: «На то и был расчёт. Но тут ещё подтекст есть. Когда буду уходить на войну, наденешь синий платочек и будешь меня, русского солдатика, провожать на фронт».
Мы пошли на Марсово поле. Из сумки ты достала покрывало и постелила его на траве. Я сел на край. Ты легла на спину, изредка перекатывалась, сгибала ноги и поддерживала голову руками, опираясь на локти. Я пил вино. Ты не пила. Тебе нельзя было к тому моменту – мешал курс антидепрессантов, который ты проходила.
Мы говорили очень смятыми, безэмоциональными словами. Лишь один раз ты решила сказать о том, как устала от жизни, о том, что ничего в ней не радует. Я особо ничего не говорил о своих чувствах. Глядел на кудри, на очи карие, платье синее. Всё в жизни сложилось так, что я не могу тебя больше поцеловать, не могу тебя держать за руку. Очень грустил от этого. Мне хотелось сказать, что я тебя люблю. Рассказать про свою дорогу до встречи с тобой через тысячи кругов полкового плаца. Не рассказал. Вот я дошёл до тебя. Вот названная любовь моя. Вот счастье моё. Смысл мой, моя мечта. И что?
Мы уже не так молоды. Муза не нашёптывает мне стихи. Вера в лучшую жизнь, вера в добрый и ласковый мир, где есть простор для мечты и для жизни, куда-то выветрилась. Есть просто серая рутина без смысла и надежды. И самое печальное, что ты тоже это прочувствовала.
Мы вместе дошли до метро. Я извинился, слишком был уставший на встрече и не смешной. Ты сказала, что в этом не было ничего страшного. Проводив тебя, я дошёл до Сенной. Напился там в одном злачном месте чуть ли не до потери памяти.
Мало кто остался в строю из тех, с кем мы в одно время подписали контракты. Из пятидесяти восьми человек можно было сыскать лишь семерых. Мы периодически встречались, совещались, обсуждали, как нам быть и что делать.
Из общих проблем у нас было полное отсутствие заработной платы: никому не заплатили и рубля за наши почти полных три месяца пребывания на фронте. Ещё в ходе частных расследований, проверки бумажек контрактов и военных билетов оказалось, что мы воевали в составе другого полка, не того, с которым заключили контракт. Наш полк вообще был в составе другой дивизии, и в данный момент его вывели из зоны боевых действий на переформирование после отступления из Харьковской области.
Мы старались всё решить с местным начальством. Если до нас доходила весть, что скоро деревню или её окрестности посетит какой-то начальник, мы собирались вместе и шли к нему на разговор. Описывали наши проблемы: так и так, мы не числимся в этом полку, денежное довольствие не получаем. В лучшем случае наши фамилии, звания и личные номера переписывали на бумажки и говорили, что нас внесут в штат и в следующем месяце придёт перерасчёт. Нам рассказывали сладкие сказки, клялись на крови, мамами, давали слова офицеров, но ничего не менялось. Наверное, у тех людей после таких клятв все матери поумирали, вся кровь скисла и вытекла, а офицерские звёзды с погон осыпались.
Один из офицеров, начальник отдела кадров, когда мы подошли к машине, где он сидел, и принялись за рассказ о наших проблемных вопросах, сказал: «Вот мой совет, валите отсюда, пока не поздно, парни».
Когда поменялся замполит в полку, у нас почему-то возникла надежда, что нас всё же услышат и заметят. Мы совместно с донскими, уже заранее написав списки личного состава на листочках в клеточку, явились к нему на беседу. Приняв новую должность, замполит искренне хотел решить проблемы личного состава, и нам казалось, что спустя с десяток бестолковых встреч и разговоров нам попался хоть один порядочный человек.
Через день замполит вернулся. Он сказал нам: «Я не могу вас никак прикомандировать, решить ваши денежные вопросы, принять ваши рапорта на увольнение (учитывая истекающий срок контракта, для нас это был важный вопрос), не могу никак помочь с документами». Мы спросили у него: «А что же тогда нам делать?» Замполит ответил: «Не знаю. Можете идти пешком в свои части. Главное, оружие с собой не берите».
Первым, кто выбрался с войны, был Ученик, работавший к тому времени в мастерской ремонтной роты в городе. Ему одобрили отпуск на десять дней, и он выехал на Большую землю. Там он связался с военными юристами, описал комплекс проблем, связанных с его службой – он хотел уволиться по истечении контракта и хотел денег. Юрист ему объяснил, что, скорее всего, уволиться официально через рапорт об увольнении не получится. Он дал лишь человеческий совет: «Ваши контракты – ерунда. Вы подписывали их в палатках в каком-то лесу, в ваших частях даже не знают о вашем существовании, и юридически вас вообще нет. Просто езжайте домой, работайте на обычной работе и не появляйтесь в военкоматах и воинских частях». Ученик послушал советы военного юриста и попросту остался у себя дома.
Схожий случай был с одним из донских. Он поехал в город, переоделся в гражданскую одежду и в Луганске купил себе билет до Воронежа. На границе его остановили и приступили к допросу. Самым главным вопросом был: «Имеете ли вы отношение к армии и к специальной военной операции?» Он ответил: «Не имею». Его пробивали по всем доступным базам, несколько раз просматривали его документы, но никаких прямых указаний на службу в Министерстве обороны и участие в войне не нашли. Люди из Федеральной службы безопасности понимали, что с этим человеком явно что-то не так, однако доказательств никаких не было. Он спокойно проехал дальше и вернулся к себе домой.
Из этих двух случаев можно было сделать вывод о том, что нас должным образом не оформили, и именно по этой причине была такая неразбериха в документах и денежных выплатах.
Часть моих товарищей по краткосрочному контракту хотела последовать примеру Ученика и того парня и просто выбраться на Большую землю и остаться у себя дома. Другие же хотели прибыть в часть, с которой мы заключали контракт, и решить вопросы по деньгам и оформлению. Я примыкал к последним. Мне не хотелось прятаться и бежать, я хотел только одного – чтобы всё было по закону и официально.