Порой Старшина отправлял меня проводником вместе с одним майором из танкового батальона, выполнявшим приказ командира полка совершить ревизию личного состава и понять, почему на посадках нет людей.

Мне самому было интересно, почему батальон был таким огромным, а с тех пор, как наш взвод и взвод тульских закончились, людей на передовой не хватало.

Большие надежды майор возлагал на остатки донских. Он говорил, что нужны люди, которые займут позиции и не позволят противнику засесть вблизи огневых точек танков с противотанковым вооружением. Он говорил, что донские опытные и показали себя хорошо. Донские же отвечали: мы бы рады, если нас официально введут в штат полка, поставят все необходимые печати в военных билетах и перечислят денежное довольствие за месяцы, которые мы пребывали в зоне боевых действий. Майор говорил, что всё будет. Донские отвечали: когда будет, тогда и поговорим.

Майора это разозлило. Он и сказал: «Знаете, почему на языке радиопереговоров солдат называют карандашами? Потому что вы одноразовые».

Проделав сизифов труд по пересчёту личного состава, майор зашёл в дом Старшины. По его приходе на печку поставили чайник. Налили ему кипяток в кружку. Майор сидел и ждал, когда в кипятке растворится сахар-песок, а чайный пакет окрасит воду. Майор молча сидел, всматриваясь в пар, исходящий от кружки. Потом отвёл от неё взгляд и решил внимательно оглядеть убранство помещения, в котором мы сидели. На стенах висели фотографии семейства, что ранее населяло этот дом. На фото девочка обнимала своего брата и улыбалась во все тридцать два зуба. На другой фотографии детей обнимал отец. Майор отхлебнул из чашки терпкий и чересчур сладкий чай. Он улыбнулся и с заметной иронией в голосе произнёс: «Да уж, жили люди. А потом пришли русские и всё кончилось».

В комнату вошёл ещё один офицер из управления, Бийск. Он возвращался со схожей задачи. Ему сделали кофе. Дрожащими руками он пытался его пить, проливая порой кофе на пол. На столе Бийск раскладывал листочки из тетрадки, куда вписывал фамилии и номера солдат. Он переговорил с майором-танкистом, и танкист, так и не дохлебав чай из кружки до дна, со всеми распрощался и ушёл. Бийск этому очень обрадовался. Он спросил у Гриба разрешение на то, чтобы вылить из кружки кофе и зачерпнуть браги из бидона, стоящего в соседней комнате.

Залпом осушив брагу и смахнув налипший сахар с усов, Бийск закурил сигарету и произнёс: «У нас в батальоне появилась БМП „Тройка “».

Он рассказал, что ночью, когда шёл дождь, ехала БМП из другой бригады мимо командного пункта батальона. Боевая машина остановилась, не заглушив двигателей, и из её люка выбрался механик-водитель с косыми глазами. Он сказал: «Мужики, мне кажется, я не туда приехал». Бийск подошёл к механику и говорит: «Братан, ты приехал, куда надо! Загоняй машину в кусты». Когда механик припарковался, ему приказали покинуть машину и идти в домик, где жили офицеры. Там ему сразу же объяснили грядущие задачи – рубить дрова топором и подкидывать их в печь. Периодически механик спрашивал, когда ему можно будет поехать на поиски своих. Ему отвечали: точно не сейчас.

Бийск объяснил, что с момента начала войны бесполезно о чём-то просить. Зато есть такое слово «щипануть». И офицеры «щипали» взводы, танки, БМП в свои подшефные подразделения. Бийск раскрыл нам тайну, что вообще у нас полк только благодаря таким методам и держится. С удовольствием он добавил: «Если мы говорим, что не брали, значит, не вернём».

Майор-танкист, видимо, наделённый теперь заботой и о пехотном батальоне, ввиду утраты батальоном комбата, заселил к нам в комнату мужика сильно за сорок лет, который представился гранатомётчиком. Гранатомётчик был маленький, худенький, с тонкими усами. Хриплым спокойным голосом он рассказывал, что родом из Калининграда. Подписал контракт на три месяца, по истечении которых хочет уволиться. Я спросил, верит ли он в это. Гранатомётчик сказал, что, конечно же, верит. Ему в военкомате объясняли – командировка три месяца. За две недели до окончания контракта пишешь рапорт на увольнение, прибываешь в пункт постоянной дислокации части, там происходят разбирательства по выплатам, предоставляется психолог и санаторий для реабилитации.

В скором времени истекал и мой контракт. Мне было очень интересно, уволят меня или нет. В указе о мобилизации значилась строчка о продлении контрактов. И когда мобилизация кончится – вопрос очень тонкий. С одной стороны, набор людей по указу уже давно завершён. Но сам указ никто не отменял. Я поделился этими мыслями с гранатомётчиком. Он ответил: «А мы же не штатные контрактники, мы добровольцы. У нас особые контракты. Их нельзя продлить». Я не нашёл слов для ответа. Спросил только, зачем тот на войну пошёл в столь почтенном возрасте.

Гранатомётчик мне объяснил, что у него сын – штатный военный. Служит в морской пехоте на Черноморском флоте. Гранатомётчика вызвали в военкомат, где о работе сына хорошо знали. Они предложили ему выбор: или тот заключает контракт на три месяца, или его сын отправляется в командировку в зону боевых действий.

Я не поверил его словам. Я с трудом представлял, что работники военкомата могут поставить перед человеком такую циничную дилемму. Мне было интересно, спасло ли это сына от отправки. Гранатомётчик молчал с половину минуты, грустно взглянул на меня и ответил: «Не знаю. Я с ним созванивался недавно. Он сказал, что в Крыму сидит на базе. Может, врёт».

Новые партии мобилизованных повзводно продолжали прибывать на передовую. Кто-то оседал в деревне и пополнял ряды лесников, разведчиков, сапёров. Какие-то взводы в полном составе бежали с передовой, попутно записывая видеообращения к президенту страны с жалобами на то, что они не понимают своих задач и вообще не должны были оказаться на первой линии обороны. Забавно, что некоторые мобилизованные выходили с позиций даже не из-за обстрелов, а просто из-за того, что начинался дождь.

Дожди тогда зачастили. Одной сырой ночью на перекрёсток перед деревней прибыл КамАЗ. Оттуда выгрузились мобилизованные. Уже наученные прошлым опытом офицеры сразу обозначили: налево пойдёте, окажетесь через десяток километров в городе. Направо пойдёте, получите в деревне ночлег, а утром двинетесь на передовые позиции. Половина пассажиров КамАЗа сразу же начали движение в сторону города.

Оставшиеся двинули в деревню. Они со всей своей сбруей и вооружением скользили на мокром чернозёме. Падали в лужи. Покрывали слоями грязи своё оружие. Один из них, поскользнувшись, прокатился на спине до пруда, куда упал и чуть не утонул.

Уставших и чумазых, их довели до дома, где они заняли спальные места на чердаке.

Утром они омывали оружие водой из колодца, на себе стирали бронежилеты, ботинки и бушлаты. Очень печальное зрелище. Я таких солдат видел только на документальных кадрах из Сталинграда, где показывали пленных немцев в обносках и валенках из соломы.

Когда они привели свой внешний вид в порядок, пришёл Бийск и начал разъяснять им маршрут, по которому они пойдут, и задачи, которые им предстоит выполнять. Они улыбались грязными лицами. Сказали, что готовы воевать. Готовы держать оборону. Как коршуны, налетели бывалые солдаты и принялись их пугать. Они думали, будто дают советы новичкам, но их рассказы только кошмарили. Миномёты – страшно. Танки – страшно. Дроны – страшно. Стрелковый бой – страшно. Даже я не выдержал этого нагнетания жути и осадил одного поварёнка. Я сказал: «Хватит их пугать. Раз на раз не приходится. Неизвестно, что их ждёт».

Один мобилизованный расплакался. На вид ему было лет тридцать. Он сказал, что в военкомате ему заявили, что он будет просто стоять на постах. Он решил, что справится с этой задачей и поможет Родине. Но сейчас, увидев глазами витрину войны и услышав музыку батарей, он понял, что слишком слаб. По-человечески мне было его жалко, и я его понимал на все сто процентов. Мне тоже не хотелось возвращаться на посадки, и я жил только ожиданием момента окончания контракта.

Люди десятки лет были свободны от армии. Работали, растили детей, любили жён и пили по вечерам чай в уютных жилищах. А тут в страну пришла война. Им прислали повестки и выдернули из обычных жизней. Никому не хотелось умирать.

Мобилизованный, который тонул в пруду, обморозил руки. Его спросили, хочет ли он воевать. Он ответил, что хочет. Его обмазали гелем от обморожений и сказали, чтобы сегодня он никуда не ходил.

Перед закатом они ушли на Снежную посадку. Утром они всё ещё держали её. Равно как и весь следующий день. Наверное, это были те люди, на которых фронт на данном участке стабилизировался. Всё это лишь благодаря тому, что они самовольно не сбежали.

28

Появились ещё взводы, которые стали уходить на Снежную. У них возникла настоящая система ротаций. Сутки они проводили на позиции, куда их подвозил КамАЗ, а трое суток отдыхали в деревне.

Эти люди установили между постами какую-никакую связь через китайские рации, купленные в ближайшем городе за свой счёт. Да и снабжение стало немного лучше. Не в последнюю очередь благодаря усилиям Старшины.

Один из офицеров этой роты мобилизованных поселился в комнате со мной. У него был грозный позывной «Спецназ». Он был старшим лейтенантом запаса, ветераном войны в Чечне, бывшим десантником. До этой войны работал управленцем в коммунальной службе. Мы со Спецназом сдружились, несмотря на разницу в возрасте.

Он любил поговорить, хоть я порой и не мог проявить подходящей реакции на его истории. Просто улыбался и слушал. Я не понимал, насколько его рассказы правдивы. Особенно про войну в Чечне.

Но что я знаю точно, на этой войне он взял на себя очень отмороженную модель поведения.

К примеру, когда я вернулся с ночной работы, увидел, как Спецназ сидит за столом и меланхолично греет кипяток в железной кружке на горелке, глядя сквозь щели светомаскировки на небо снаружи.

Он пожаловался:

– Представляешь, должен был сегодня в наряд заступать на посадку старшим, а мои индейцы против меня взбунтовались.

– Это почему?

– Я решил на прошлой смене подствольный гранатомёт пристрелять. Пульнул пару раз в братьев-украинцев. Они в ответ миномётом накрыли. Ну, мои индейцы мне и говорят, что не желают больше со мной никуда ходить. Говорят, я отбитый.

– Врут.

Вообще, в Спецназе было много жизнелюбия. Меня очень тянуло к людям, которые даже негативные моменты не превращают в трагедию, а делают объектом для шуток. Мечтал, наверное, научиться жить так же. Как я уже сказал, на посадке Снега у всех появилась связь через китайские рации. Враги явно их прослушивали. Спецназ рассказал, что сидел в одном блиндаже вместе с капитаном. Начался обстрел. Одна мина прилетела рядом. И капитан передал по рации Бийску: «Прилёт в двадцати метрах от нас». Спецназ сказал: «Командир, ты, конечно, хороший мужик, но я, пожалуй, пойду в другой блиндаж». Этими словами он намекал на содействие капитана в корректировке вражьего миномёта.

Война казалась Спецназу какой-то забавной детской игрой вроде зарницы. Поэтому он так спокойно мог отреагировать на то, как капитан помогал врагам в деле истребления Спецназа. Он и сам любил рисковать. Мог ползком пробираться по нейтральной полосе и искать на ней что-то интересное. К примеру, с одного наряда он вернулся с рюкзаком, как заверил Спецназ, принадлежавшим некоему поляку. Он раздаривал соседям сувениры оттуда: тёплые стельки, грелки, ножички и фонарики.

Когда у Спецназа был день рождения, он навязался в сопровождение к водителю КамАЗа, следующему за обозом. Водитель сразу предупредил, зная его буйный нрав, что в город запрещено въезжать с автоматом. Автомат Спецназ и не взял. Сказал только, усаживаясь в кабину: «А зачем мне брать автомат, если можно взять гранаты?»

В городе он купил несколько баклажек пива и мясо. Нажарил мяса и угощал всех постояльцев, предлагая каждому к мясу в довесок кружку хмельного отвара. Мне очень понравилось желание не забыть о своём дне рождения даже в подобных условиях. Особенно интересным был метод доведения до других через угощение.

Утром, когда я помогал собраться группе, заходящей на Снежную, я заметил среди ребят того парня, который лечил с неделю своё обморожение. Он, как и обещал, не отказался от поставленных задач. Хотя по нему было видно, что он, может, если и не из робкого десятка, то точно из робких сотен. Он заикался, не понимал, казалось, где находится, глаза смотрели на мир через стёклышки страха. Тем не менее, он оказался смелее многих.

Я тогда про себя выразил уважение этому пацану. Как я понимаю, он был примерно моим ровесником. Почему-то хотелось, чтобы всё хорошо у него было.

На первой смене ему оторвало голову осколком, отрикошетившим от дерева и залетевшим в окоп.

Когда я узнал об этом, снова задумался о судьбе и провидении.

Я так и не понял этой закономерности: как смерть выбирает, кого сегодня забрать, кого завтра, а кого на время пощадить. Я пытался понять её логику, пытался понять её предпочтения, но так и не смог этого сделать.

Вот чем руководствовалась смерть при своём выборе? Почему разом могли погибнуть и отец четырёх детей, и юный, не видевший жизни пацан? Почему погибали и опытные бойцы, и те, кто на войне был первый день? Я задавался такими вопросами, потому что мне интересно было, как отсрочить собственное свидание со смертью, не понравиться ей, чтобы она не захотела меня забирать.

Я не знаю. Может, и правда есть какая-то судьба? В русском человеке, я тут это понял, очень много фатализма. Страшно на войне всем, и бесстрашных я тут не видел. Но многие свой страх успокаивают словами «если суждено», «судьба», и им спокойнее от этих мыслей и слов.

Когда в Харьковской области я половину ночи нёс мертвеца, утром в школе я встретил человека, который мне своим лицом напомнил мёртвого человека, чьей эвакуацией мы занимались.

Чуть позже тому деду выдали позывной «Батя». Я о нём узнал побольше. Батя прошёл пять войн. Начал он с Афганистана. Причём его там при выводе войск забыли, и он добирался до Советского Союза самоходом через Иран и Ирак. Был в Чечне. Пятидневные войны даже за войны не считал. И сюда он поехал, как говорил, из-за того, что его сын взял себе квартиру, но ещё не обставил её. Батя собирался заработать сыну на мебель. С Батей, на самом деле, интересно было поговорить: о других войнах, о ПТСР. Помню, он рассказывал, что когда вернулся из Афганистана, просыпался ночью и видел провод в комнате, нащупывал руками его конец, думая, что это граната на растяжке. И когда ходил по городу и видел кабель, начинал идти медленно вдоль кабеля, думая, что улица заминирована. Ещё он говорил, что это самая скучная война. Мы ничего не делаем. Только спим, едим, сидим под обстрелами.