Спустился во двор и при дневном свете оглядел дом Старшины. Это было явно самое высокое здание в деревне, теремок в два этажа с двускатной крышей. Во дворе стояли сарай и гараж из кирпичей.

Я встал на крыльце и поглядел на мужиков, сидящих у костра под козырьком сарая. Мужики обсуждали недавние события. Оказалось, что прошлой ночью Снег тоже получил ранение. Когда уже не стало нашего взвода, он отправился на Снежную вместе с приданными ему мобилизованными. В одном из блиндажиков скрывались пошедшие в атаку солдаты. Они были напуганы событиями дня, и когда в темноте увидели силуэты, решили, что это враги. Открыли огонь. Снег и бывший рядом с ним ротный мобилизованных получили ранения.

Когда я курил сигарету и слушал разговоры, ко мне, медленно перебирая ногами, подошёл Андреич. Он протянул мне руку. Я её пожал. Спросил, слышал ли он что-то про нашу атаку. Андреич сказал: «Слышал… Никого ничему жизнь не научила».

Во время последнего похода в город за алкоголем Андреича избили военные полицейские и сломали ему несколько рёбер. Он ждал эвакуации.

Также эвакуации дожидался Бронежилет. Он вспомнил какую-то свою старую болячку. Смерть Жеки окончательно выветрила весь боевой дух Лёни. Он говорил, что хочет жить и хочет увидеть детей. Я не осуждал его.

В странном доме Старшины находили приют самые разные люди. Старшина, после того как я помог разгрузить продукты из грузовика, подошёл ко мне и предложил остаться. Я задумался. Мне всё равно некуда уже пойти: взвода нет, командира взвода тоже нет. Я спросил: «Что мне делать?» Старшина ответил: «Работать на меня».

Я постепенно вникал в задачи, которые мне ставили, привыкал к новым людям вокруг. Старался держаться общества Старшины. По-человечески он очень сильно мне нравился.

Старшина был человеком с тёплой душой. Вечно улыбался, чесал бороду, использовал своеобразную мимику, из которой ясно можно было прочесть ироничное отношение ко всему происходящему. Помню, он рассказывал страшную новость. На остановке близ деревни ловила связь, и все солдаты ходили туда звонить. Когда Старшина проезжал мимо, наши враги, видимо, запеленговали российские сим-карты и решили отработать залпом РСЗО. Кто-то погиб, кто-то был ранен. Новость страшная. И Старшина попал под огонь. Вечером, когда он эту новость рассказывал, он умудрился подать её так, что все смеялись: «Алло, алло, милая, все хорошо, люблю тебя, у нас тут местами град».

Старшина очень много работал с трупами и кровью: грузил тела, вывозил раненых. И примечательно, что на весь батальон у нас была только одна машина для подобной работы. Японская малолитражка, седан. Сколько жизней она спасла! На ней крупно была выведена литера Y, обозначающая наш полк.

В шутку мы называли эту легковушку «Яндекс. Такси». То, что единственной машиной, на которой вывозили двухсотых и трёхсотых, осуществлялся подвоз боекомплекта, еды на позиции, была гражданская легковушка, конечно, трудный для понимания факт. Все сильно расстроились, когда наше «такси» уничтожили прилёты снарядов американских гаубиц. Даже на последнем издыхании машина эта совершила подвиг – за её бортом прятался командный состав батальона во время обстрела, и она героически взяла осколки на себя.

Старшина был штатным военным. Служил в дальней авиации. Пехотным старшиной его послали на полгода в командировку, скорее всего, за какие-то провинности или просто за то, что не нравился начальству. В армии он был уже больше десятка лет и, что нехарактерно для военных, носил бороду. Даже на документах у него фотографии с бородой. По уставу такая привилегия есть чуть ли не у майоров и выше.

Прежний старшина батальона много пил, плохо исполнял свои обязанности. В его царствование над вещевой и продуктовой службой батальона мы были обречены голодать на позициях и ходить попрошайничать милостыню у гражданского населения. Свою карьеру предшественник закончил в пьяной драке, в ходе которой благополучно сломал себе пару костей во время падения со второго этажа.

Когда его место занял наш Старшина, всё стало гораздо лучше. Он месяц жил в окопах на посадке Тулы вместе со всеми и знал, чего солдатам не хватает. Он смог наладить доставку горячей пищи на позиции, воды, консервов и просто сладкого к чаю. Старшина наш был пробивной и мог со всякими полковниками разговаривать так, что получал для себя и своих людей привилегии. Мог выбить у представителей подразделений снабжения хороший обоз.

К тому времени контрактников в батальоне почти всех выбило, и основной костяк батальона составили первые мобилизованные. Весь удар осеннего контрнаступления украинцев взяли на себя всё же мы, и Старшина, зная, через что мы прошли, имел к нам большую лояльность. Он сделал из своего домика приют, куда можно было прийти, помыться, отоспаться в тепле, получить новые вещи, поесть, попить горячего чая. И, чего таить желания некоторых людей, выпить водки или покурить травы, кому это было необходимо. Он имел большой авторитет в батальоне, и к нему приходили все люди за помощью, советовались с ним, а не с офицерами.

Да и офицеры любили зайти к Старшине. Один майор с позывным «Бийск» обожал выпивать со Старшиной, не стесняясь солдат. Майор был контуженый, использованный, бедный, даже два месяца в психоневрологической лечебнице после своих контузий лежал. И его, побитого человека, заставили вернуться на войну. Он исполнял свои обязанности, даже будучи сломанным. Майор приходил к Старшине и, выпив, любил рассуждать об ауре, которую Старшина излучал. Майор верно заметил, что к Старшине хотелось прижаться, как к тёплому большому отцу или как к старшему брату, обнять, поплакаться, а после идти работать дальше.

При Старшине Бийск превращался в обычного человека. Рассказывал про то, как любит жену. Как она не отпускала его в командировку, плакала и спрашивала: «Почему опять тебя?» Пить водку было для Бийска насущной необходимостью. Без рюмки все попытки приёмов пищи оканчивались тошнотой. Бийск часто заикался, а видя трясущиеся от прилётов ставни, падал под стол, вспоминая какие-то эпизоды начала войны.

Пьяный Бийск любил рассказывать про реки. Про Тобол, Катунь, Бию. Легенду про дочку двух рек. Когда в старшинском домике отлёживался один лейтенант, дагестанец, шокированный своими первыми днями на войне, майор спросил у него только одно: «Какие реки текут рядом с твоим домом?»

Личное знакомство с этим офицером раскрыло для меня ряд наших проблем. У командиров, так же как и у нас, нет ответов на некоторые вопросы. Они такие же узники войны, которые первый год своей жизни воюют. Пьяный Бийск высказывал иногда мысли касательно наших неудач: пока наша армия занималась фотоотчетами, враги в течение долгого времени, с две тысячи четырнадцатого года, учились воевать. И нам нужно всё в быстром темпе навёрстывать.

Я симпатизировал майору. Мне очень не нравилось, когда я слышал плохие слова о нём. Не нравилось, когда другие офицеры батальона могли запереть его в подвале, чтобы тот трезвел, как над ним издевались и отправляли его на самую неприятную работу, пользуясь заниженным самоуважением и фрагментарным сознанием.

Несмотря на разницу в званиях, майор был дружен со Старшиной.

У меня со Старшиной тоже были приятельские отношения. Он помогал мне во всём, о чем я его просил.

Ещё Старшина для нас, как он говорил, старых солдат, устраивал киносеансы. Мог рассадить нас на кухне вокруг стола и включить на своём телефоне фильмы. У нас был своеобразный видеосалон. Пока тлели дрова в печке, грохотала артиллерия за ставнями, мы сидели, пили чай и смотрели кино на маленьком экранчике. Так тепло было, так хорошо, что мы чувствовали себя в безопасности и временно забывали, что мы всё ещё на войне.

В конце ноября случилась неприятная ситуация: очередной наш танк подорвался на минах, мехвод, находившийся внутри, погиб. Его труп уже несколько дней разлагался внутри танка. Старшина искал человека, который бы извлёк останки. Он почему-то выбрал меня. Говорил, что зная состояние трупа, предоставит мне бутылку водки до операции, противогаз, резиновый плащ, перчатки из комплекта ОЗК, а также бутылку водки после. Я думал над этим предложением – старшина не заставлял меня. Каким было облегчением для меня и всех, когда выяснилось, что танкисты уже забрали труп своего товарища. Я, честно, выдохнул, ибо уже устал к тому времени от созерцания смерти.

Благодаря Старшине я чуть успокоился. Но меня всё равно постоянно накрывали приступы паники. Особенно на открытых пространствах. Мне казалось, все дроны смотрят на меня. Все стволы танков, миномётов и артиллерии направлены в мою сторону. Мне было очень неуютно ходить по деревне или по посадкам около неё. Взглядом я постоянно искал окопы, овраги или хотя бы глубокие лужи, чтобы в случае чего сразу же нырнуть в них и спрятаться.

Только в стенах дома я чувствовал себя в безопасности.

Я мало рассказывал окружающим о том, что происходило со мной за эти месяцы, но меня очень разозлило, когда я увидел живого и невредимого Колхозника. Он бросил нас в тот день. Сел на танк и уехал с опасной дороги, где оборвались жизни многих парней. Не был он тогда ранен. Он убежал, спасая себя. Почему-то Колхозника все почитали за героя, с ним выпивал Гранит, совещались другие офицеры батальона.

Именно Колхозник завёл новый взвод мобилизованных на посадку Снега. Спустя один день он шёл по темноте в деревню, поскольку запасы водки, взятой с собой, закончились. В ночи он поскользнулся, сломал себе ногу. Его бесславное ранение определили в подвиг. Медики записали, что ногу он сломал, прыгая в окоп во время танкового обстрела.

Я радовался, что не увижу больше этого человека. Но общественное мнение о нём складывалось положительное, и очень часто все люди, которые не были непосредственно с ним рядом во время его краткой службы, говорили: «Колхозник, конечно, настоящий мужик».

Я не старался возложить на него ответственность за смерти других людей. Своих товарищей. Наверное, винить нужно было тех, кто оставил ему рацию и наделил его полномочиями командира.

Через некоторое время Старшина переселил меня в комнату на втором этаже. На полу лежало два широких матраса, окна были занавешены светомаскировкой, а при входе стояли стул и стол. Комната не отапливалась, и по ночам там было холодно.

Когда я раскидывал своё скудное имущество по углам, я долго не мог найти место, куда можно определить автомат. Поставил его перед собой и разглядывал. Автомат Калашникова семьдесят четыре. С деревянным прикладом. Я погладил автомат по прикладу. Взял нож со стола и вырезал твоё имя на прикладе. Сдув стружку, я держал автомат перед собой и смотрел внимательно на каждую букву. Я очень сильно хотел увидеть тебя. Подержать за руку. Чтобы в моей руке был не автомат, а твоя ладонь.

25

Моими соседями по комнате были люди, состоявшие в подчинении у Дона. Они занимали позиции между Тульской и Танковой посадками. Сам Дон получил ранение, а его люди выяснили, что их нет в списках полка, а также открыли общую для многих солдат тех смутных времён проблему: никто из них не получал зарплату. Все они подписали контракт в один день с другой бригадой, чей пункт постоянной дислокации находился вообще в Ленинградской области. Когда их взвод привезли на позиции нашего полка, им пообещали, что они будут официально переведены, а пока находятся в статусе прикомандированных. Чтобы у донских возникло больше доверия к этим обещаниям, раз в неделю у них забирали списки личного состава с личными номерами под каждой фамилией и говорили, что скоро придёт перерасчёт, и им начнут платить денежное довольствие в полном объёме.

Когда от взвода практически ничего не осталось, они вышли на командование батальона и сказали, что временно покидают позицию. Им дали добро. Часть людей отправились на поиски родной бригады, а прочие распределились на другие работы. Кто начал работать при штабе батальона, а кто остался у Старшины.

Я подружился с Лёхой из донских. У Лёхи был позывной «Псих». Потому что он был почти как блаженный. Он был очень добрый и всё, что имел, отдавал людям. Он и на войну-то пошёл, потому что был за справедливость. Его не мобилизовали бы – он был не годен по состоянию здоровью и даже срочную не служил. Ему не нужны были деньги – у них с женой был бизнес.

Когда мы жили в этой комнате, Лёха за свои деньги купил машину – ВАЗ «шестёрку». На ней он подвозил боекомплект на позиции, еду, забирал раненых и мёртвых. Кроме седана Старшины и этой шестёрки, напомню, другой техники в батальоне не было. Ни одной машины, ни одной коробочки. До ближайших медиков от позиций было километров десять. Вопрос, что случится с раненым, если его не эвакуируют с помощью транспорта, думаю, из разряда риторических. Лишь благодаря таким невоенным автомобилям у раненых появлялся шанс на спасение.

Лёха всегда, будучи в городе, набирал, как ребёнок, лимонадов, вареной сгущёнки, колбасы, сигарет с кнопкой, приезжал к нам и раздавал всем. Ничего не прося взамен. Он никогда ни в чём не отказывал людям.

Помню, утром я проснулся от того, что по мне кто-то ползает и пищит. Открываю глаза – на мне маленький серый котёнок. Его к нам в комнату Лёха притащил. Он сказал, что котёнок сам подошёл к домику. Это, мол, добрый знак. Все живы останемся. Хотелось бы мне в это поверить. Мне было приятно, что среди десятка спавших в комнате котёнок выбрал именно меня. Я вышел на улицу, а котёнок побежал за мной. На улице так хорошо было: чистое небо и яркое солнце. Была тишина. Никто не стрелял. Котёнок носился по двору, залезал на дерево, потом перепрыгивал на другое дерево, иногда спускался, подбегал к солдатам, они его гладили, он мурчал, а затем вновь принимался по-кошачьи шалить. Я смотрел на это всё, курил первую с утра сигарету, пока мимо ходили пробудившиеся солдаты, и думал: Господи, может, и правда всё хорошо будет?

Лёха вообще очень любил животных. По деревне бегало две лошади. Жеребёнок и мать. Очень красивые, белого окраса. Когда они среди ночи подходили к домику, где жили мы, Лёха выходил их кормить хлебом. И радовался, когда они с его рук принимали пищу. В такие минуты Лёха был счастлив. Думается мне, во время каждого обстрела деревни Лёха переживал за лошадей, как бы их не зацепило осколками.