На крайнем посту послышалась стрельба. Там сидели мобилизованные. Враги, пользуясь темнотой, попытались подойти к нашим позициям, но один из них подорвался на растяжке, а остальные были отогнаны огнём пулемётов. Мобилизованные, которые тогда дежурили на крайнем посту, хорошо держались.
Ночью меня разбудили и сказали, что моя очередь идти на усиление. Поскольку ландшафт очень изменился с последнего перемещения по Снежной, я с трудом добрёл до места дежурства.
Я сел в окоп к пацану с пулемётом. Он сказал, что его зовут Дамир. Двадцать семь лет. Мобилизовали, оторвали от привычной жизни. Он сказал, что ничего не хочет. Не хочет умирать. Не хочет убивать. Он хочет просто вернуться к жене и маленькой дочке. Дамир жаловался, что не спал уже несколько дней.
Только он закрывает глаза, ему кажется, что ему перерезают ножом горло. Я успокоил его, как мог, и сказал: «Спи, я за тебя подежурю». Он уснул, а я смотрел в темноту и боялся в одиночку.
Поутру мы курили сигареты, завтракали тушёнкой и варили в котелке чай. Наш покой нарушили пьяный Колхозник с каким-то офицером при погонах со звёздами. Они заглянули в блиндаж, и Колхозник крикнул нам: «В атаку!» Никто ничего не понял. Мы быстро надели бронежилеты и взяли в руки автоматы. С первого и второго поста подтягивались люди. От нашего взвода тогда оставалось человек пятнадцать. Мобилизованных было около тридцати.
Мы и пятидесяти метров не успели пройти, как со стороны подсолнухов по нам начали работать автоматы и пулемёты. Люди хватали пули, падали на землю. Раненые бросали оружие и ползли назад.
Мы с Поваром увидели деда Колю, который лежал на бруствере окопчика. У него были пулевые ранения в руку и ногу. Мы затолкали его в окоп и перевязали. Когда кровь перестала струиться, Коля поковылял обратно в сторону первого поста.
Слышались выстрелы гранатомётов и их тихие, в сравнении с миномётными, разрывы.
Кто-то пытался отстреливаться по подсолнухам. Хотя никто не видел врага. Возможно, враги толком не видели и нас. Когда посадка покрылась мертвецами, Колхозник, сидевший за деревом и говоривший всё это время по рации, сказал, что нам дали приказ на откат на соседнюю лесополосу.
Мы с Поваром подобрали раненого Данилу и пошли в сторону бетонки. Поначалу все сидели в овраге под кустами. Я смотрел в окровавленные рты, в глаза раненых, и меня охватывала паника. Приехал наш танк, встал на дороге, и туда начали грузить раненых. Почему-то и Колхозник вместе с рацией залез на броню.
Когда танк уехал, началось движение людей в сторону посадки Тулы. Нужно было пройти по дороге около километра. Мы бежали. Под огнём миномётов и танков. Под пристальным наблюдением дронов, которым только и успевали менять аккумуляторы и вешать на них гранаты, уготованные для нас. Раз за разом я слышал жужжание винтов, щелчок сбросника и думал: сейчас я умру. А граната падала не в меня. Разрывалась то в десяти метрах, то в пятнадцати. Мы пытались довести Данилу до точки эвакуации. По какой-то причине ему не нашлось места на танке. Нам оставалось пройти всего несколько сотен метров до Тулы, когда медики, дежурившие в бронемашине, завели мотор и умчались в тыл.
Кто-то из нас продолжал идти с ранеными до смывшихся медиков. Видимо, медикам стало страшно от прилётов. Мы не знали, что делать. Мы кружили от блиндажа к блиндажу, от окопа к окопу, старались рассосаться вблизи полосы и ждать сумерек, когда у врагов пропадут глаза и интенсивность стрельбы уменьшится.
На этой карусели нас становилось всё меньше и меньше. В одном из окопов у дороги я наткнулся на Дамира. Он сказал, что пойдёт за мной. Что ему спокойнее со мной. Я ему говорил, что и мне страшно. Меня трясло. Он сказал, ему всё равно спокойнее со мной. Взял меня за руку, мы сплелись пальцами. Я сказал: «Беги за мной, всё будет хорошо». А мины сыпались с неба, разрывались в метрах от меня, я падал и падал на землю, сквозь закрытые веки видел вспышки и выживал.
Приехал наш танк, попытался откидать снаряды по врагам. Вскоре заглох. Экипаж спешился и пустился в бегство. Танк срисовали враги и усилили огонь по дороге. Мы решили чуть отбежать от такой жирной цели. От окопа к окопу продолжалось наше бегство. От канавы к канаве. От воронки к воронке. И когда я почти уже выдохся, мы сидели с Дамиром и ещё каким-то пацаном, переводя дух. Чуть отдышавшись, я встал и крикнул, обращаясь в первую очередь к Дамиру: «За мной!» Два миномётных разрыва. Есть полминуты добежать до бетонного конуса, стоящего у дороги. Я бежал, не оглядываясь назад,
И я смог. Только я упал на землю внутри этого стакана из бетона, как рядом начались новые прилёты мин. Я не мог вымолвить и слова двум парням, уже сидящим там. У меня была одышка. Я ничего уже не понимал. Смотрел тупыми глазами и остатками ума догадывался: за мной никто не побежал. Дамира нет.
Я видел через амбразуру, что вдоль дороги бегут в сторону тыла какие-то солдаты. И вдруг новый для того дня звук. Бам, бам, бам, бам, бам, бам, бам, бам. Выходы РСЗО «Град». Восемь ракет, которые упадут в шахматном порядке и покроют площадь, примерно равную футбольному полю. Реактивный гул, грохот первого, второго – и так до восьмого заряда. Осколки стучатся в бетонный конус. Второй залп. Ещё восемь ракет падают рядом, ближе. И третий залп. Упавший в десятке метров от нас. Земля дрожала, каждая ракета была как сильный удар по голове. По дороге два связиста пытались подтянуть кабель полёвки. Одному связисту оторвало руку, и он истёк кровью, а второй словил в себя десяток осколков и моментально умер.
Снова жужжание дронов. Снова сброс гранаты. Крики. От одних гранат, брошенных с неба, погибло пять человек. И десяткам перебило ноги и изранило всё остальное. Кто-то ещё утром умер во время стрелкового боя в ходе нашей так называемой атаки. Кто-то умер от стрельбы миномётов и танков. А кого-то зацепил «Град». Смерть осталась довольна своей жатвой.
Я сидел в бетонном стакане. Всего боялся. Меня трясло. Я ничего не понимал. Меня сильно контузило. Лёня Бронежилет прибежал в конус, сказал, что нашего взвода больше нет. Тамерлана посекло миномётом. Повара, Сашу и Серёгу изрешетило сбросом.
Бронежилет довёл меня до деревни, в дом Старшины. Там меня помощники Старшины отпоили горячим чаем, пытались накормить, но еда сразу же выходила из меня.
Я не видел Старшину уже несколько месяцев. Это был тот коренастый мужик из школы, который шутил над длиной моих волос.
Я прожил самый худший день своей жизни. За один день я попал под автоматы, пулемёты, гранатомёты, миномёты, танки, побегал от дронов с гранатами и в довершение выдержал несколько залпов РСЗО «Град».
У меня очень сильно болела голова. Меня трясло, я заикался. Сознание помутнело, и мне казалось, что изображение поступает в мозг с каким-то опозданием. Я не понимал, где я нахожусь.
Я пил чай трясущимися руками, пил, руководствуясь исключительно рефлексами: ведь в далёком детстве бабушка и мама учили держать стакан руками, открывать губы и вливать в себя чай.
В дом вернулся Старшина, который весь день возил раненых. Он увидел меня, узнал, посмотрел на мои ещё больше отросшие волосы, назвал меня по имени и сказал: «Столько времени прошло, а ты так и не постригся…» Я смотрю на Старшину, выплываю из своего болота и вдруг вижу мир вокруг. Осознаю эту шутку. Начинаю смеяться вместе со всеми вокруг. Мне иногда кажется, что только эта шутка позволила мне не сойти тогда с ума.
Меня уложили спать на чердаке. Впервые за несколько месяцев я лежал под крышей дома. Я попытался уснуть. Сильно болела голова. Солдаты, лежавшие рядом на полу, слушали радио. Там говорили о погоде, о новой системе штрафов для автомобилистов, о каких-то кинопремьерах, говорили о продуктах, технологиях, о том, что всё в стране хорошо и ничего особенного в этот день не произошло. Ведущие мило общаются. Юморят. Всё хорошо в России. И для всего мира хорошо. 11 ноября 2022 года ничего особенного не произошло.
Я долго не мог забыться сном. В голове проносились кадры дня. Повторялись разрывы и грохот. Лица и кровь.
Но сон спустился на меня.
Мне снилось, что я лежу на полу школьного коридора. Это моя школа. На одной из стенок нарисована жёлтая жар-птица на синем фоне. Меня обступают какие-то люди. Они не обращают на меня внимания. Подходит Алина, стуча каблуками по деревянным половицам. Она опускает свой взгляд на меня и строго произносит: «Вставай».
Я просыпаюсь и встаю.
Рассказываю историю. Пятый класс средней школы. Родители развелись. Отец перестал со мной общаться, поскольку «я напоминаю ему о матери, и ему больно». В доме постепенно появлялся чужой человек. Мой отчим. С зубной щётки в общем стакане на полке в ванной он начал оккупацию моего дома. Дома, где с момента постройки жили только моя прабабушка, прадедушка и их дети. И наша семья. Меня ссылали в детские лагеря на лето, чтобы я не мешал взрослым жить. И когда мне было лет двенадцать, меня отправили в какой-то детский лагерь на берегу моря в Геленджике.
Я не любил лагеря, о чем говорил родителям. Мне не нравилось быть далеко от своего дома и города. Всю жизнь, на самом деле, не нравилось. Но раз за разом я переступал порог дома, чтобы отправиться на встречу с этим большим и страшным миром. И в том лагере мне тоже не нравилось. Ну, море, ну, солнце, ну, юность вокруг. Это не дарило мне счастья и не приближало к нему ни на йоту. Я чувствовал себя заключённым в тюрьме, презирал лагерные уставы, вожатых и командиров. И уже с детства любил свободу.
На вторую неделю я заболел чем-то вроде фарингита. У меня была температура под сорок, меня ломало, всё тело болело. Я лежал в палате, где кроме меня и тумбочки, набитой макулатурой, не было никого и ничего. Там были девчачьи журналы про косметику и книги про Ленина. Я не мог спать и листал книжки о Ленине и эти журналы. Тексты и картинки мешались в моем бреду. День болел. Два болел. Потом подошёл к какой-то медсестре, и она уложила меня на диван в сестринской. Медсестре было за сорок, она была худой, у неё были седые волосы, серые глаза. Медсестра спросила, откуда я. Про семью спрашивала. А я все рассказал. И про развод, и про отца, и про отчима, и про то, как ненавижу лагеря. Я плакал, она меня успокаивала. Говорила, что рано или поздно всё в моей жизни наладится, и я наконец-то стану счастливым. Медсестра пообещала, что принесёт к следующему дню подарок.
И она сдержала своё слово. Подарила мне простенький нательный крестик. В течение пары дней температура спала, и к удивлению медперсонала я быстро оклемался и встал на ноги.
Жизнь не наладилась через год. И через два не наладилась. И через пять лет я не был счастлив. Но тот крестик я всё равно носил с собой, пусть и в бумажнике, а не на шее.
Когда-то у меня была иллюзия, что если я перееду в Питер, то всё будет хорошо, жизнь будет такой, какой пожелаю. Буду любим, ценим другими, окружён людьми, мне близкими по духу, с которыми даже самый хмурый день покажется не таким уж и плохим. Всё это были жалкие грёзы. Я осознал это к концу первого курса. Я ни на что не способен, кроме страданий. Мне так казалось. Как бедняк не способен понять философию богатого, так и я не способен приблизиться к счастью. Я гулял по Обводному каналу перед майскими каникулами, ждал маршрутку в свой городок.
Светило солнце. В моё сердце снова потыкали ножичком и немного наплевали мне в душу. И я вдруг решил выбросить этот крестик из бумажника. Это не был акт отречения от Бога. Скорее, я хотел избавиться от ноши своей, от своего креста, который нёс по жизни, от печати патологического несчастья. Я сбросил крест в Обводный канал.
Прошло два года. Я смог добиться почти всего, о чем мечтал. Счастливее от этого не стал, наоборот, когда на моих глазах это всё таяло и исчезало, боль в душе росла. Я физически чувствовал, как из механизма души выпадают какие-то важные подшипники веры, надежды и любви. Казалось, жизнь кончена, и ничего уже не будет.
Петербург постепенно закрывался на карантин, пустел и мельчал. Весенний воздух был непривычно свеж, солнце ласково, небо – точно красивая синяя дорогущая ткань. Я сделал несколько попыток прекратить бессмысленные страдания, хотелось не делать никому больно и не испытывать боль самому. Не получилось. Не знаю почему. Вроде бы всё правильно делал.
И тут мне написала ты. Ты сказала, что вернулась из поездки в Израиль и очень хочешь со мной увидеться. Сказала, что у тебя есть подарок для меня. Я решил назначить встречу на Обводном канале. Сам не знаю, почему. Я не часто посещал этот район с тех пор, как оттуда перестали уходить маршрутки в мой родной город.
Я тебя жду, смотрю на ту самую водную гладь, куда я несколько лет назад бросил свой крест. Меня трясёт от неудачной передозировки. Неудачной – поскольку я остался жив. Хоть болит сердце, хоть руки не слушаются меня, хоть изображение мутнеет, но я живой. Ты, по традиции опоздав, приходишь. И достаёшь из кармана привезённый из Израиля подарок. Крестик. Золотистого цвета. С колбочкой, в которую насыпана священная земля. Я тебе никогда не рассказывал первой части истории. Я не понимал и не понимаю до сих пор, почему же Обводный канал я выбрал тогда местом встречи. Я пытался осознать это совпадение, случайность, найти объяснение – не смог.
Я очень часто достаю из-под кителя крест. Вспоминаю ту медсестру. Вспоминаю тебя. Спрашиваю вас: когда же у меня уже в жизни будет всё хорошо? Когда я стану счастливым? Сколько мне предстоит испытаний?
Утром меня продолжило потряхивать. Голова сильно болела. Не было сил плакать, жалеть, говорить, не было сил даже думать и понимать, что произошло. Было чувство опустошения и стойкое ощущение, что мир рухнул. Может, вся моя жизнь разрушена. Я жив и цел. Но те люди, с которыми я ел одной ложкой, пил из одной кружки, спал у костра – они в массе своей искалечены или мертвы. Нет больше моего взвода. За время, проведённое в посадке, мы стали одной семьёй. На войне день идёт, наверное, за сто дней мирной жизни. Если не больше. Мы действительно породнились. Мы были одним организмом. Наша жизнь начала рушиться с той ночи, как нас повели на прикрытие танков. Тот день показал, что ничего уже не будет у нас, как прежде. Я верил, что ранения моих товарищей лёгкие, что они быстро встанут на ноги. И надеялся, что после этого их не вернут на войну. А души погибших обретут покой, и их будут помнить.