Андреич очень любил смотреть на пламя в недопечке по вечерам. Он смотрел на корень дерева, торчащий наверху, который постепенно обугливался, и говорил: «Да, вот так и человек постепенно выгорает, как эта деревяшка».

Он подразумевал моего Зёму, который после неудачной атаки, не сказав никому ни слова, одним утром собрал вещи и ушёл в госпиталь жаловаться на контузию. Андреич его не осуждал. Наоборот, оправдывал, говорил, смерть была так близко с Зёмой, и это легко может сломать.

Андреич всегда помогал с оружием, очень подробно мог рассказывать про назначение каких-то деталей автоматов, пулемётов и гранатомётов. Его интересно было слушать.

Андреич послал меня в деревню за водой. Но не в ту, куда мы ходили с посадки Снега, а стоящую позади. Шёл я туда не один, а вместе с Марком и Фонарём. На наше счастье, упал туман, и когда мы выходили с посадки, небо было чистым от мин и дронов. Лишь вдали были слышны перестрелки автоматов и пулемётов.

Мимо нас проносились БТРы, на броне которых сидело по несколько человек, придерживавших бездыханные тела мертвецов от падений с борта. Через каждые сто метров под кустами или вблизи бетонных конусов и стройных рядов зубьев дракона под плащ-палатками, одеялами и спальниками лежали трупы. На нашем участке фронта у смерти было почти два месяца на то, чтобы наточить косу и собрать урожай.

Фонарь, пока мы держали путь, юморил. Поделился, что снял с мёртвого мобилизованного бронежилет. До этого, на выдаче имущества в Белгородщине, Фонаря обделили. Он хоть и был доволен приобретением, жаловался, что плиты в жилете очень тяжёлые. Мобилизованных снабдили тогда броней «модуль-монолит» с изрядным весом, который, насколько я понимаю, не был военным бронежилетом, а предназначался для подразделений Росгвардии. Вообще, мобилизованные зачастую заходили на позиции на несколько часов. После первых обстрелов и потерь они бросали всё своё имущество и уходили. Куда уходили? Сложно сказать. По их словам, жаловаться в военную прокуратуру и добиваться своих гражданских прав: в военкомате им пообещали, что они будут на третьей линии обороны, и, по их мнению, отправка мобилизованных на передовую – противоправное действие.

На наших глазах так уже испарилось несколько рот мобилизованных. Таким, как Фонарь, всегда было интересно походить по позициям, откуда мобики убежали. Как правило, всюду после мобилизованных валялись дешёвые наколенники, тактические перчатки, которые закупали губернаторы регионов. Губернаторы таким образом заботились о своём народе, отправляя им бесполезные элементы снаряжения. В основном же государство одевало мобилизованных, как и нас – юдашкинские бушлаты и советские вещмешки с котелками в солидоле.

Мы втроём оказались в этой деревне впервые. Зашли в один дворик, начали набирать воду из колодца. Я смог впервые за долгое время помыть руки. Очень чёрные у меня они были. Взглянув на наши чумазые и уставшие лица, какие-то парни дали нам кастрюльку с супом из куриной тушёнки и капусты в банках. Фонарь от еды отказался, и мы слопали содержимое кастрюли вдвоём с Марком.

Набрали воды, спрятали бутылки в мешки и решили покурить перед возвращением. Я заметил, что за сараем стоит мужик и болтает с кем-то по телефону. Очень сильно удивился. Я слышал, что здесь есть места, где пробивает связь. И робко подошёл к мужчине с телефоном. Терпеливо ждал, когда он окончит разговор, и попросил у него разрешение позвонить. Ненадолго. Буквально на минуту. Он посмотрел на меня. Дал мне трубку и сказал: «Парень, говори, сколько надо». Я набрал номер матери. Только сказал «алло», как чуть ли не на другом конце земного шара раздался плач. Полминуты я говорил маме, что все хорошо, я живой, не ранен, не в плену. Сказал маме, что нужно идти. Она плачущим голосом ответила, что любит меня. Я сказал, что люблю её.

Сбросил вызов и вернул телефон. Я не стал тогда тебе звонить. Боялся чего-то. Закурил сигарету. Пальцы меня не слушались, и я весь дрожал.

В голове зародились тёмные мысли: вот я только спустя несколько месяцев отзвонился матери, сказал, что всё хорошо. А пройдёт день, и меня убьют. Было очень страшно. Хотелось плакать. Я старался не думать ни о чём.

Возвращаясь на посадку, мы увидели ещё одну толпу мобилизованных, сбегающих с передовой.

Я принёс мешок к блиндажу. Зашёл туда и сказал Андреичу, что воду принёс. Мы с ним поговорили. Я рассказал про звонок матери. Андреич сказал, что ему тоже надо будет через несколько дней выйти на связь, у сына день рождения. Он поделился желанием утащить штык-нож с войны и подарить его сыну.

Андреич был, как мне кажется, хорошим человеком. Но когда Андреич выпивал, с ним бывало тяжело. Как-то они с Колей пошли в город с целью купить шоколадок, кофе, сигарет и напиться вусмерть. Были исполнены лишь покупка сигарет и введение себя в состояние сильного опьянения. С собой Андреич притащил бутылку водки.

Коля ушёл на другой пост после дежурной критики моих личных качеств. Андреич вновь начал рассказ о сыне. Сын у него работает на настоящей мужской работе. Он резчик по металлу. А я, не в пример ему, маменькин сынок и жалкий педагог.

Меня данное заявление удивило. Я сказал Андреичу, что я вместе с Андреичем лежу в земле с мышами под прилётами, а его сын в тёплой кровати с женой.

Андреич отхлебнул ещё водки из горла и начал увлечённо о чём-то рассказывать, через каждое предложение меняя вектор истории. За повествованием сложно было уследить. После каждой фразы он добавлял: «Не ссать, разведка».

Я смотрел на Андреича и пытался придумать действие, которое способно вернуть его в трезвое состояние. Решил его накормить. Вскрыл ножом банку каши. Воткнул в неё ложку и протянул Андреичу. Когда на открытую банку не последовало никакой реакции, я попытался накормить Андреича, как ребёнка. Только тогда он выхватил из моих рук банку и попытался есть самостоятельно.

Траектория ложки, направляемая его дрожащей рукой, проходила мимо рта. После нескольких попыток перекусить всё его лицо было заляпано кашей.

Затем Андреич поставил на землю банку и промычал: «Не ссать, разведка». Попытался подняться по ступенькам блиндажа, бормоча что-то под нос. Из всего потока слов я разбирал лишь повторяемую, как мантра, фразу «Не ссать, разведка». На первой же ступеньке Андреич поскользнулся и упал в центр блиндажа. Повторил: «Не ссать, разведка». После этой фразы опорожнился на спальные мешки и уснул.

Недолго продолжалось наше житие на Тульской посадке. Спустя пару дней поступил приказ вернуться на Снежную и усилить там поредевших мобилизованных. Другая бригада сдала деревню впереди. Снежная посадка оказалась в полукольце.

* * *

После того самого стука каблуков Алины по ступенькам лестницы, после произнесённого шёпотом «прости», после захлопнутой двери, повёрнутого два раза ключа, сознание моё оказалось полностью разрушено. Память была как детские каракули: начинаешь идти от начала кривой линии и путаешься в середине, не понимая, что было первым и что потом.

Отдельные обрывки. Плач, чёрное пьянство, морозная улица около её подъезда. Ожидание, что она выйдет. Лёгкое пальто, дрожь. Она не выходила. Смотрела на меня из окна. Потом зашторивала окна. Двери всё так же закрыты. Мольбы дать мне попытку. Слова, что люблю. Молчание в ответ. Пренебрежительный взгляд. Красивый, злой, сероглазый. Под этим взглядом всё так же цветут синие венки. Не для меня. Вскрытые мои вены. Красные капли на полу общежития. Незарастающий шрам. Таблетки по сорок штук разом. Передозировка. Мутное сознание. Всё кружится, убегает. Чувство, будто осталось только закрыть глаза и, кроме темноты, ничего не будет. Опять открывал глаза. Опять жизнь. Опять тот же самый мир, где мне уже никогда не быть тем, кем я хотел, и не быть с той, кого я любил.

Всё вокруг чужое. Одиночество. Сугробы. В них я лежал пьяный. Люди мимо. Даже те, про кого раньше говорил «друг». Очередные попытки. Неудачи. Новые бутылки алкоголя, новые истерики и слёзы. Всё больше убеждение, что лучше бы я не рождался на свет. И взявшееся ниоткуда желание написать тебе.

Мы долго не виделись. Алина запретила мне общаться с тобой. Я запрету подчинился. Хотя иногда я скучал по тебе. Иногда плакать хотел от отчаяния, когда понимал, что тебя нет в моей жизни. Особенно когда нашёл в почтовом ящике в подъезде родного дома родного города открытку из Филадельфии. Ты мне писала той осенью, когда я умирал внутри. Говорила, что любишь меня. Что только со мной чувствуешь себя живой. Говорила, что я как будто вдыхаю в тебя воздух. Я не слушал тебя тогда. Наоборот, отстранялся и отвечал, что не желаю с тобой общаться.

Не знаю, почему спустя несколько месяцев ты согласилась на встречу.

Мы встретились неподалёку от «Маяковской». Ты, улыбаясь, приблизилась ко мне. Обняла меня. В руках у тебя был бумажный пакет с пышками. Ты вручила их мне. А я вложил в твою ладонь тетрадный листочек, ещё один список анекдотов про евреев.

Мы сидели в том же подвале, где у нас проходило первое свидание. Пили холодное пиво из пластиковых стаканов. Ты выбирала в списке анекдоты, слушала мои пересказы и интерпретации. Я с надрывом и отчаянием смотрел на тебя. Я тогда постоянно жил с надрывом, готовый впасть в истерику в любую минуту.

Уже охмелев, выслушав все анекдоты, ты рассказала о своём новом молодом человеке. По твоему описанию, он был хорошим.

Я сказал, что рад за тебя. Ты мне рассказала, что когда осенью я тебя отверг, ты состояла в некоторых связях со множеством мужчин. Порой очень мерзких. Особенно красочно описала какого-то гитариста с татуировками на лице. Я с глупой улыбкой слушал это всё. Я всё понимал. Я сделал тебе больно, и то, что ты вообще согласилась со мной на встречу, – чудо. Мне было неприятно рисовать в воображении твои истории. Особенно про хорошего и любящего парня, с которым ты сейчас. Я должен был порадоваться, должен был признать исключительно свою вину в том, что всё так случилось и сложилось. Должен.

Допив пиво, я проводил тебя до улицы, где ты теперь жила. На прощание ты меня обняла.

22

Мы вернулись на Снежную посадку. Она изменилась за время нашего отсутствия. Её несколько дней кряду крыли минами, куча деревьев в щепки, сбиты все остатки листвы, на тропинках – ветки.

Мы не понимали, почему именно наш взвод командование тасует по позициям. Кто-то выдвигал мысль, что нас решили использовать как затычку в обороне. С каждым перемещением нас становилось всё меньше и меньше. А люди позади, которых было, оказывается, очень много, смотрели на нас, просто наблюдая.

Для меня шоком стало, что батальон у нас огромный. Что это не один наш взвод. Что в деревне по подвалам и домам сидит сотня солдат, и никто нам даже не пытается помочь. Все только с важным видом стратегов рассуждали о нас. О том, что если мы потеряем очередную лесополосу, то фронт рухнет. Они тряслись за себя, ругая нас. И не помогали. Не сменяли нас на передовой.

Мы давно забыли, что такое отдых, душ, чистая питьевая вода, забыли, что такое хорошо поесть, забыли, что такое спать под настоящей крышей в помещении. Забыли тепло, домашний очаг, забыли, что у нас когда-то была другая жизнь, которая протекала вне этих лесопосадок. Мы забыли, что когда-то слышали нежные голоса подруг, а не постоянную канонаду, свисты мин и грохоты разрывов. Мы пили из луж, делили сигарету на семерых, всего боялись. Смерть была вещественной. Она постоянно трогала нас своими костлявыми пальцами, примеряла свои объятия на наши пока живые тела.

Нам объяснили, почему мы вернулись на Снежную, – чтобы мобилизованные не боялись. Чтобы мы удержали эту позицию.

Мы первым делом заняли блиндаж на третьем посту. Все были в сборе. Тамерлан, Повар, Призрак, Сокол, Данила, Лёха, Серёга. Мы забились вплотную, отдыхали с дороги, курили сигареты и кипятили воду на спиртовых таблетках.

Я радовался возвращению в прежний коллектив. Для меня удовольствием было вновь оказаться со своими товарищами, а не с пьяными дедами. Каждый рассказывал о своих злоключениях за эти дни разлуки. Данила поведал нам, как Тойота получил ранение. Осколок миномёта прошёл по его голове. Данила сказал, что крови было много, но на эвакуацию Тойота шёл своими ногами.

Тамерлан рассказал, что несколько дней работал с АГСом. Уничтожил пулемётную точку противника. Убил двух человек. Тамерлан сказал, что не хотел убивать. Что он жалеет об этом. Никто не понял его переживаний. Повар заверил Тамика, что всё хорошо. Он придёт домой, в церкви поставит свечку, и всё забудется. Повар после краткой инструкции перевёл тему разговора. Тамерлан в тот вечер не раз пытался вновь поделиться болью в своей душе. Но найти отклика в коллективе не смог.

Когда стемнело, к нам в блиндаж зашёл Лёня Бронежилет. Он сказал, что Жека умер. Когда его эвакуировали, он отказывался от промедола. Медики его отказ не приняли. Все равно вкололи в него тюбик. Сердце Жеки не выдержало. Передозировка. Скорее всего, в его крови уже был до этого препарат в изрядных количествах. Лёня винил во всем «драконов», Марка и Фонаря. Это связавшись с ними, Женя начал колоться. Лёня пытался поделиться своими переживаниями с нами: «Знал человека с детского сада, а теперь его нет».

Обидная потеря для всех нас.

Война. Самая страшная из всех бед. Каждый день рушатся судьбы. Умирает великая дружба, тянущаяся с детства, умирают отцы семейств, навсегда смолкают голоса, пропадают улыбки, тускнеют глаза. И день за днём, день за днём всё это продолжается. И смерть всегда побеждает. Ей не особо важно, смело улыбаешься ты, глядя в неё, или трясёшься от страха. Она кажется всемогущей.

Мы попытались уснуть. Я не спал. Я слышал среди сопения, дыхания и усталого храпа

в блиндаже крики Тамерлана. Он орал во сне. Видимо, ему не давали покоя воспоминания об убийстве врага.

Сам Снег по какой-то неведомой причине остался на посадке Тулы. За себя он оставил главным старичка с первого поста, «Колхозника». Уже по позывному можно понять, что это был всего-навсего пьющий тракторист, в невменозе подписавший контракт и продолжающий пить на войне. Ему вручили рацию и право командования. Никто не понимал, почему так произошло.