Я не самый смелый солдат. Просто я был среди них самым обстрелянным.

Почти с час продолжался обстрел. Когда через сорок секунд, примерное время перезарядки миномёта, о котором я не забыл упомянуть, не последовало выстрела, я чуть приподнял тело. Лишь ноги мои лежали на земле. Упирался я на локоть. Я спросил мужиков, есть ли у кого неуставная сигарета. То бишь такая, которые не привозят в обозах. Один парень достал из кармана пачку и протянул мне. Я дрожащими руками извлёк из пачки сигарету и вставил в зубы. Все, кто лежал в этом углу, сделали так же. Один из мужиков пустил пламя в зажигалке, и все начали подносить сигареты к огню. Темнота чуть рассеялась светом оранжевых огоньков. Кто-то из мобилизованных произнёс: «Вот мы и пережили первый обстрел». Я усмехнулся.

В темноте появился силуэт высокого человека.

– Ну что, все живы? Испугались?

Я узнал голос Сокола. Он обходил посадку, видел перепуганных людей в окопах и подпитывал их страхом своё самомнение. Мы сказали ему, чтобы он отвёл раненого ближе к дороге.

Все начали расходиться. Мои старые товарищи поднялись из маленьких окопчиков, легли под крышу шалаша и накрывались спальными мешками. Тамерлан пытался найти в темноте свой автомат, параллельно что-то монотонно объясняя мобилизованному. Я ему сказал:

– Тамик, мне страшно. Никто мне ничего не скажет, если я сейчас пойду ночевать в блиндаж к Тойоте и Даниле?

– Мне тоже страшно. Все нормально. Тебя никто не осудит. Иди спи.

Я добрёл до блиндажа. Тойота перепроверял свои вещи. Курил сигарету. Пытался, видимо, чуть отвлечься от факта ранения Местного и Старлея. Забыть тот день. Канонаду и страх. Забыть рёв танковых двигателей и грохот их орудий. Мы с ним обсудили обстрел. Я чуть успокоился, слушая его тихий голос. Узнал место, где я могу лечь. Лег туда, куда мне указал Тойота. Уснул.

С утра поднялся туман. Воздух был настолько плотным, что снаряды в нем путались и со скрежетом пролетали к своим целям над нами.

Мы начали послушно выполнять приказание Гранита и готовить вещи к переезду на посадку Тулы. Собирали всё съестное, всю воду, всё вооружение. Даже шалаш разобрали, планируя применять его детали на новом месте жительства.

21

От Снежной до Тулы мы сделали несколько ходок туда и обратно, перенося своё имущество. Уже под конец транспортировки, когда мы курили, сидя под кустами, к нам вышел лейтенант Тула и начал распределять нас по ячейкам своего взвода. Он вспомнил меня. Почему-то даже улыбнулся. Не знаю, пронеслись ли у него в голове воспоминания о том мужике, которого он по ошибке застрелил и которого я с другими солдатами половину ночи тащил до школы.

Меня определили на первый пост Тулы, который ближе всего к дороге. Только я повесил на сук автомат, прислонил бронежилет и каску к дереву, как пришёл Снег и отдал мне приказ взять с собой двоих пацанов из числа тульских и бегом добраться до Снежной посадки, принести оттуда автоматический гранатомёт и несколько улиток с гранатами к нему.

Я обратно влез в средства защиты. Поздоровался с пацанами, которые отправятся на эту пробежку со мной. Им было по девятнадцать лет. Они были низенькие. Один в очках, а у другого едва пробивались усы. Всё, на что я обратил тогда внимание.

Выйдя к дороге, мы ускорили шаг, плавно переводя движение на лёгкий бег. Навстречу нам шли вчерашние мобилизованные. Они несли с собой всё своё имущество: спальные мешки, баулы и рюкзаки. Я спросил их о том, куда они держат путь. Мужики отвечали, что идут к зданию администрации, где находится командир роты и куда их изначально привезли. Я не понял, о какой администрации они говорят и зачем туда направляются.

В самой Снежной посадке осталось совсем немного народа. Они сидели возле окопов и усталыми глазами глядели на нас. Я попытался у них подробнее узнать о том, куда их товарищи направляются. Какой-то мужик мне коротко и ясно ответил: «Бегут».

Я никогда до этого не разбирал АГС, но интуитивно смог понять, как отделить станину от ствола. Я взял сам гранатомёт, один парень закинул на себя трёхногу и повесил улитку на ремешке. Другой взял ещё одну улитку в руки. Мы помчались обратно, стараясь успеть до того, как туман сдует ветром и его пелену пробьют слабые лучи солнца.

Возвращаясь, я увидел, что на подходе к Туле нас ждёт Снег. Мы чуть отошли в поле и начали разворачивать гранатомёт. Собрали его в боевое положение. У Снега даже получилось дослать гранату в казённик. По рации на него кричал Говорун. Требовал звук АГСа, выражал своё недовольство отсутствием выстрелов и разрывов, матерными словами приказывал ускориться.

Чтобы правильно прицелиться и выстрелить, наших минимальных навыков не хватило. Мне наказали бежать за Тамерланом.

На бегу я вспоминал все эфиры Тамика об этом гранатомёте. Он любил минимум два раза на дню смотреть в сторону гранатомёта и рассказывать его технические характеристики, его специфические особенности, тактику работы с ним, и вообще, если бы я его слушал внимательно, мне бы даже не пришлось тогда бежать за ним. Я бы мог спокойно попросить Снега отойти от АГСа и отработать из него.

Тамик уже мчал ко мне навстречу. Мы вдвоём с ним двинули к гранатомёту, и Тамик, не переводя дыхания, принялся крутить на нём барашки и откидал очередь.

Он выпустил ещё несколько очередей из АГСа, и Говорун радостно по рации поделился с нами данными, полученными своими органами чувств: «Вот теперь я услышал». А нам нужно было сворачиваться и бежать в укрытие.

Мы так и сделали. Быстро разобрали гранатомёт. Я взял станину и наполовину пустую улитку и побежал в посадку. К тому блиндажу, рядом с которым уже висел мой автомат.

Там я быстро снял с себя каску и бронежилет и пролез внутрь блиндажика. Он был небольшой. Метра три в длину и полтора в ширину. У блиндажа был всего один накат брёвен.

В этом блиндаже лежали на спальных мешках, сваленных в кучу, два старых человека. Дед с первого поста Снежной посадки, тот самый, кому я на заводе помог нести ночью пулемёт, высказав небольшое раздражение в связи с его просьбой о помощи. Можно сказать, там был ещё один дед – мужик, которого избили в самолёте, уносившем нас на войну. У него уже давно отросла косматая борода. Я поначалу и не вспомнил его. Лишь небольшие отёки от сильных кулаков помощников пилота позволили мне его опознать.

Как ты знаешь, я уважительно отношусь к старости, очень люблю слушать рассказы про то, как в Советском Союзе было хорошо и какой там был вкусный пломбир по восемнадцать копеек. Так что новое соседство сулило мне только приятные впечатления.

Дед-пулемётчик, которого звали Колей, судя по всему, питал к молодости не такие чувства, как я к старости. Всю нашу короткую совместную жизнь Коля давал мне самые неприятные поручения, заставлял меня под обстрелами собирать хворост для печки, если таким словом можно обозвать вырытый внутри блиндажа куб со сквозным отверстием, выходящим наружу.

Поскольку война сделала меня очень религиозным, я, стараясь соответствовать своду правил поведения и образу мыслей человека православного, не припоминал ничего Коле.

Даже извинился перед ним и протянул свою ладонь для примирительного рукопожатия.

На следующий день другой дед, Андреич, надоумил Колю на путешествие до города, где были магазины. Коля спросил всех жителей блиндажа, включая вернувшегося с танкового биатлона Чудру, моего земляка, с которым я сидел за одной партой на Фонтанке в момент подписания первых обязательств перед армией, кому и что нужно принести. Чудру Коля внимательно выслушал. Моё же мяуканье с просьбой купить нормальных сигарет он перебивал и старался от него отказаться. Хотя деньги, которые я ему протянул, Коля сразу взял.

К вечеру Коля вернулся и бросил в меня несколько пачек: папиросы «Беломорканал» и какие-то луганские сигареты «Прима Дона» без фильтра. Наверное, у меня было тогда недовольное лицо. Я молча сигареты взял. А Коля начал возмущаться, что я даже не сказал ему спасибо.

Я, как обычно, стараясь отработать право лежать в этом блиндаже, собирал хворост для растопки. Услышал стрекотание дрона и, сбросив охапку на землю, побежал в укрытие. В этот момент приходит Коля с коробкой сухих пайков. Он говорит: «Теперь твоя очередь. Иди на дорогу и принеси ещё коробку».

Я понял сразу же, что сухпайки предназначены не нам. Скорее всего, их привезли для парней из соседнего полка, которые были на пересечении Тульской и Безымянной посадки. Я попытался объяснить, что у меня нет желания брать чужое и что недавно пролетел дрон, а следовательно, скоро может начаться обстрел.

Меня обозвали трусом и буквально выпнули из блиндажа.

Я брёл по посадке. Звёзды чуть подсвечивали мне тропу. Грянул выстрел миномёта за несколько посадок от нас. Свист мины, которая упадёт совсем рядом. Разрыв, разделивший мину на несколько сотен осколков. Я залёг. Меня засыпало землёй и срезанными железом ветками.

Поднявшись, я быстро добежал до ближайшего окопа. Встал на первую ступеньку, заметил торчащие из ямы ноги. Почему-то я первым делом подумал, что это кто-то спит. Я потормошил ноги. Сказал: «Мужик, проснись, обстрел идёт». Лишь когда я спустился ещё на одну ступеньку, я увидел лицо мёртвого человека. В последние дни по посадке Тулы было активное движение разных отрядов. Кто-то пробовал идти вперёд. Кто-то откатывался. И видимо, один отряд не забрал своего павшего бойца.

Второй выстрел. Разрыв ещё ближе предыдущего. Я поднимаюсь из окопа и изо всех сил стараюсь успеть за сорок секунд добежать до блиндажа.

Первым делом Коля в блиндаже спросил меня:

– Ты сухпайки принес?

– Какие сухпайки? Там обстрел идёт!

– У тебя есть сорок секунд перезарядки. Мог бы и перебежками добежать.

Я не нашёл слов для ответа. Хотя внутренний голос подсказал мне настоящие мотивы моих действий – я не хотел погибать за чужую жратву.

За то, что я тогда не принёс коробку, Коля наказал меня ограничением приёмов пищи. Теперь я ел меньше всех.

Постепенно посадка Тулы становилась кладбищем не только для людей, но и для техники. В считанные дни в пейзажи степи обстоятельства вшили остовы нескольких бронемашин. Одна БМП проезжала мимо нас, и из её двигателя начал идти пар. Экипаж успел поднять капот. Посмотреть на дымящийся фильтр, испугаться выхода миномётов со стороны противника и пуститься в бегство.

Следующим в овраге между Тулой и Безымянной встал танк. В нём был экипаж из мобилизованных. Механик-водитель десять лет назад несколько раз управлял танком на срочной службе. Государство постучалось в его дом, вручило повестку и вновь усадило за рычаги, даже не удосужившись отправить на курсы мехводов. Механик искренне пытался выполнить задачи, стоящие перед ним, но заехав в чернозёмную субстанцию, которая смешалась с дождём и глиной, посадил свой танк на днище.

Когда привезли новых мобилизованных, они выгружались из грузовика, стоящего на дороге. Враги смогли с дрона увидеть грузовик. Открыли по нему огонь из миномёта. Мимо проезжал танк. Волей случая первая мина залетела танку под башню. В нём начал рваться боекомплект. К счастью, танкисты смогли успеть покинуть машину и убежать от детонации.

Кроме Коли, меня очень удивил другой мой сосед, первый человек, получивший в глаз на высоте нескольких тысяч метров. Все звали его просто Андреич. В отсутствие алкогольного опьянения с ним было действительно интересно поговорить. Он рассказывал про свой опыт участия в первой и второй чеченских войнах. Сравнивал эти войны и войну, на которой мы сейчас находимся. Говорил, что стало гораздо хуже. Армия испортилась. Его удивляло банальное отсутствие связи: в Чечне у каждого отделения были рации. Пусть они были и не высокого качества, пусть их прослушивали боевики, иногда врывались в эфир, но факт в том, что связь была. А у нас только недавно появились дешёвые китайские рации в количестве трёх штук: одна на двоих у Гранита и Говоруна, одна у Снега и одна у Тулы.

Каждый день Андреич сидел у блиндажа и смотрел на людей, которые заходят на крайние позиции. И как они выходят. Как кого-то выносят.

Мы с Андреичем и Чудрой помогали нести плащ-палатку, на которой был раненый солдат-мобик. Когда мы уже почти подошли к дороге, где стояла машина, рядом разорвался снаряд, и в Чудру попал осколок. Весь вечер Андреич рассуждал: «Да уж, сами выносим раненых, и сами получаем раны».

Вся посадка Тулы тогда превращалась в линию эвакуации. Мы, как на эстафете, передавали погибших и раненых от поста к посту. Наша точка становилась крайней перед дорогой, по которой порой проезжала техника, пикапы и машины. Я научился смотреть на раненых и погибших так, что не испытывал страха. Главное, не смотреть им в глаза. Даже если раненый молчит, у него обязательно приоткрыт рот, а в глазах – боль.

Мне было очень стыдно, когда я не мог найти в себе смелости и сил добровольно вылезти из блиндажа и помочь группе, несущей раненого. Я это делал наперекор желаниям и тревоге, постепенно перерастающей в панику. Я воспринимал участие в эвакуации не как нечто должное, а как собственное наказание. Мне было очень стыдно за себя, хотя я и старался делать всё необходимое.

Самое обидное в тех днях, помню, было, когда несли на плащ-палатке мобилизованного с забинтованной головой. У него были закрыты глаза и приоткрыты губы. Лицо его было в грязи и крови, на подбородке торчала щетина, но всё равно он был молодым. Лет двадцати пяти, не больше. Я смотрел в его лицо весь путь до бетонки. Двумя руками держал край плащ-палатки, она норовила выскочить из моих слабых рук. Когда мы только начали движение, он ещё дышал. На бетонку выбежал Андреич, оставив впереди себя держать край плащ-палатки какого-то бойца из другой роты. Андреич остановил легковую машину сотрудников ЧВК. Мы хотели перегрузить раненого в салон, но по непослушным рукам и ногам, по отсутствию дыхания поняли – не донесли. Сотрудники сказали, что если он мёртв, мы должны погрузить его в багажник. Так и сделали.