Сначала мы сидели почти на входе. Молчали. Я смотрел на её вены под глазами.

Я до сих пор их вспоминаю.

У Алины под глазами – аккуратные и тоненькие вены, которые время от времени меняют свой цвет, переливаются в зависимости от температуры и её настроения. Когда Алине грустно и холодно, они синеют и набухают. В тепле комнаты и спокойствии они маленькие, ели заметные, сероватые, под цвет её глаз. Если очень холодно, капает дождь, а у меня или у неё нет зонта, они становятся фиолетовыми. Я ни у кого и никогда не видел такого. Её вены, как два проводка, отходят от глаз и никуда не впадают, будто растворяются, не доходя до щёк. Они не портят её красоту, наоборот, придают её внешности необычные черты, неслыханные и невиданные ни у одной знакомой мне девушки. Даже если она будет полностью голая, без колец, серёжек и наручных часов, всё равно одно украшение на ней останется. Её вёнки. И без того вечно печальный сероглазый взгляд из-за этих венок становится ещё более тяжёлым и грустным. Алининым взглядом можно сносить стены и ломать кости людям. Как ковш, он проходится по всему, что она видит, задевает людей, на которых она посмотрит, никого не оставляя в здравии и покое.

Мы в тишине поднимаемся. Стоим с Алиной на площадке между этажей. Целуемся в последний раз. Я не могу нацеловаться. Убрать свои губы от её губ. Ведь уберу – она исчезнет. Но так надо. Я прекращаю её целовать. Прошу обнять меня. Она обнимает. Я вцепился тогда своими руками в её спину. Она сказала, что ей больно. Мои слёзы падают ей на плечи. Я постепенно скатывался ниже и ниже. И вот уже, свернувшись, лежу на полу пыльного подъезда. Держу своими руками её туфли и плачу. Шепчу: «Не исчезай». Но отпускаю её туфли. Она развернулась и пошла к своей квартире. Стук каблуков. Тук-тук. С каждым стуком я чувствовал – внутри что-то умирает. Что-то важное. Что-то, что уже не воскресить. Может, вера в лучшее, вера в чистую любовь. Может, юность. Не знаю. Но что-то очень важное я выплакал на той лестничной площадке. Дверь её квартиры закрывается. Щёлкает замок. Два оборота ключа. Дверь закрыта.

Перестаю ходить в университет. Начинаю каждый день пить.

19

Гранит, когда я его видел, всегда имел вид уверенного, нахального и бравого командира. Но в ту ночь комбат пришёл к нам на посадку Снега совершенно другим. Он был гладко выбрит, кроток, и глаза у него были как у нашкодившего котёнка.

Он построил нас и сказал, что нам нужно пойти в то место, где недавно взвод Тулы попал под плотный пулемётный и миномётный огонь, потерял многих людей ранеными и одного человека погибшим.

Гранит давал нам обещания. Он сказал, что сначала приедет ночной танк и всё там так обработает, что ни одного врага не будет на километры вокруг. Ещё он сказал, что идём мы в то место лишь на сутки и через сутки нас поменяют. Сказал, что там есть блиндажи, где сидеть. А ещё, что рядом будет разведчик с ружьём, сажающим дроны, и ни одна птица противника над нами не пролетит. Гранит после каждого пункта безопасности обращался к нам «мужики». Хоть было темно и я не мог чётко различить гримасы и выражения лиц у товарищей, я всё равно чувствовал тревогу в строю.

Молча мы вышли на ночную дорогу в степи, шли вдоль посадок, стараясь под тусклым светом луны не упускать из-под ног хоженые тропинки.

Уже оказавшись на тех позициях, мы поняли, что нам наврали в каждом слове. Вместо блиндажей были простые бунгало: ямки, накрытые стеблями подсолнухов. Танка никакого мы не услышали. И утром, когда разом три птицы зажужжали над нами, мы поняли, что и слова про разведчика с ружьём, сажающим дроны, очевидная ложь.

Тамерлан сказал, что слышал, будто Гранит поменял позывной на «Лесника». И всем нужно говорить, что нет больше никакого Гранита. Будто он уехал.

Первую ночь мы выполняли странный приказ Снега рыть окопы. В темноте это была тяжёлая задача. В сумраке я не видел лопатки и не видел земли. Лишь на ощупь втыкал штык в землю и откидывал почву от себя.

В бунгало наша боевая ячейка разом помещалась лишь в сидячем положении.

Среди дня танк действительно приехал. Встал рядом с нашими ямами и начал отстреливать боекомплект. И пары выстрелов он не успел произвести, как по нему начался ответный огонь миномётов и танков противника.

Когда вражеские орудия пристреляли квадрат и их корректуры приблизились к танку, он

пошёл на разворот и умчал вдаль. А мы остались сидеть в ямах под ответным огнём.

После обстрела наступила тишина. Между посадок по полю выли переменные ветра и шуршали почти опавшие кусты. Где-то вдали гудели моторы. Была слышна канонада выстрелов и прилётов. Но для нас это всё равно была тишина.

Игра в молчанку продолжалась недолго. Кто-то закричал. Когда дым рассеялся, в сторону нашего бунгало заковыляли окровавленные Жека, Витя, Старлей и Местный. У крови на зелёном «пикселе» был неприятный тёмный оттенок. Некоторые солдаты выбежали из укрытий помогать раненым и довели их до санитаров из соседнего полка, стоявших неподалёку от нас.

Не верилось, что от обстрела, длившегося несколько минут, столько наших товарищей получили увечья. Успокаивало лишь то, что эвакуация была быстро осуществлена БМП соседей. И то, что, по словам их медика, они были в относительно стабильном состоянии, когда грузились на броню.

Мы были напуганы открывшимся нам смыслом нашего стояния – к нам будет приезжать танк, откидывать боекомплект и уезжать. А мы оставаться под ответным огнём. Никто не хотел доверять свою жизнь ямам с подсолнухами заместо крыши. Но выбора у нас не было. Наша задача – охранять огневую позицию танков, чтобы пехота противника не очутилась на ней с гранатомётами.

Остаток светового дня мы старались не вылезать из наших ям. Звук винтов коптера не стихал. Некоторые коптеры, подлетая в нашу сторону, щёлкали сбросником и кидали гранату в плохо замаскированные ямки. К счастью, те пустовали.

Ночью приехало с нашей стороны уже два танка. Едва услышав гул турбины, мы вжались в землю, закрывая своими телами друг дружку. Читали молитвы. Я заметил, что Повар успел перекреститься.

Взрывы. Стук осколков. Свист снарядов. Скрип деревьев. За стеной звука мы расслышали звонкий удар о броню одного из наших танков. Я упирался головой в колени Серёги, а поверх меня лежал Тамерлан. Было очень тяжело дышать в такой мешанине тел. Я шептал «Отче наш». Раз за разом. Иногда я сбивался. Начинал чтение молитвы заново.

Не было предела нашей радости, когда двигатели танков набрали обороты и пошли на удаление. Прекратилась и ответная стрельба. Мы подняли тела, прижались спинами к стенкам ямы. Проявили первые признаки жизнелюбия: улыбки, неловкие шутки, тихий смех.

Представили, что сидим в КамАЗе, который везёт нас домой. Повар подделал звуки рычащего мотора и начал качаться, как при езде.

Сказал, обращаясь ко всем, что бронирует место рядом с водителем.

Спать с согнутыми коленями было неудобно. Ещё мешал страх, копившийся весь день. Мы так же дежурили по два часа, стоя на выходе из бунгало и стараясь рассмотреть в темноте силуэты врагов, если те захотят к нам подойти. Через поле шумела их техника. Слышались их крики. Смех.

Утром мы поняли, что слова Гранита о пересменке через сутки тоже оказались ложью.

Весь следующий день было заметно тише. К нам не приезжали танки и не привлекали сюда прилёты. Да и дронов в воздухе было значительно меньше.

К нам заходили гости – соседи с другого полка, которые, заметив ВСС Саши, предложили уже упомянутый мною бартер: консервы, сухпаек, СВД и цинк патронов взамен на ВСС. Саша, к нашей радости, на обмен согласился. Мы плотно пообедали. Даже приготовление такой простой вещи, как каша, взял на себя Повар. Он лично выставил ножки на железной пластинке, зажёг спиртовую таблетку и помешивал ложкой гречку с мясом. Мы ели по одной ложке. Съел ложку каши – передаёшь столовой прибор и контейнер товарищу. В тот обед мы последовательно поглотили рисовую кашу, гречневую кашу и горох. Всё это закусили галетами и запили водой, что взяли с собой, покидая посадку Снега.

Пользуясь затишьем, к нам заглянул Сокол. Внешне он был спокоен, улыбался, иронично спрашивал о том, понравился ли нам предыдущий день. Пытался смеяться над нашим страхом. Он был рядом с Же кой и Витей, когда их ранило. Я чувствовал, что ему страшно, и он пытался найти утешение в страхе нашем. Показать, что он не боится. И пойти обратно в свою ямку.

Сам Снег, к слову, когда мужики получили ранения, был где-то далеко. Скорее всего, на посадке Тулы. До него по цепи из других окопов и блиндажей дошли новости о потерях, он прибежал с вопросом: «Что же здесь случилось?»

Выслушав рассказ о танковом биатлоне, Снег поведал, что ЗИЛ наших обеспеченцев больше не на ходу: рядом с ним разорвалась мина, и все люди, что находились в кабине и кузове, ещё с десяток минут под его днищем пережидали обстрел. Все выжили, но осколки изрешетили машину.

20

На вторые сутки, ближе к закату, нас поменяли тульские. Выяснилось ещё, что Снежная посадка, по словам Гранита, которые до нас донесли, не имеет значения, и комбат предложил её полностью заминировать. Мы же, по его распоряжению, возвращаемся на Снежную, ночуем и утром переезжаем на Тулу.

На обратном пути я шёл рядом с Тойотой. После того как мы с ним перебежали овраг, он попросил у меня сигарету. Я очень удивился. Он не курил, по его рассказам, уже лет десять.

Тойота сказал, что ему было страшно эти два дня. И он видел своими глазами, как в Местного впиваются осколки и как Старлея откидывает ударной волной. Он добавил, что часть осколков летела в его направлении, но обогнула его и ушла в землю рядом с ним.

Дойдя до Снежной, мы обнаружили, что на первом посту сидят десять незнакомых бойцов. Мы поздоровались с ними. Они представились мобилизованными, которые только что прибыли на войну.

Пока я шёл по посадке до нашего поста, я наблюдал, как мобилизованные ходят в полный рост, встают среди поля на дороге, кучкуются и глядят на всё испуганными глазами. Мне не нравились их действия, не нравилось их количество, и хоть я пытался раздать советы каждому встречному о минимальных правилах поведения, понимал, что за весь день они уже наверняка показались врагу.

Примечательно, что офицеров среди мобилизованных не было. Действовали они все по своему усмотрению, возникла мысль о строительстве окопов. Это было не вполне оправданное решение. Мы уже засеяли наш участок посадки небольшими окопами, и у нас даже было несколько вполне готовых блиндажей.

Уже стемнело, когда неподалёку от нашего шалаша я обнаружил колотящего по земле лопатой мобилизованного. Это был какой-то пухлый мужчина лет сорока. Я подошёл к нему, протянул руку и объяснил, что нужно прекратить. Он смотрел на меня пустыми глазами, тяжело дышал и отказывался воспринимать мои слова. Втыкал лопату в землю на половину штыка, загребал землю и кидал в сторону подсолнухов.

Повар и Тамерлан принялись объяснять новобранцам прописные истины и азы выживания, словно они бывалые солдаты. Мобилизованные образовали круг. Внимательно слушали и задавали много вопросов.

Они согласились ночью дежурить за нас. Мы легли в шалаш. Я достал из кармана пакетик с военным билетом, извлёк оттуда твою фотографию. Смотрел в твои глаза, на твою улыбку, губы с намазанной на них яркой помадой. Потом достал икону Ангела-хранителя. Посмотрел на неё. Перевернул и начал повторять молитву.

Накинул на голову капюшон. Застегнул спальный мешок. Лёг горизонтально. Над шалашом стремительно пролетел дрон. Я слишком устал на танковом биатлоне и вместо привычного испуга, который гонит меня на уровень ниже земли, я испытал чувство, близкое к отчаянию. Выругался про себя. Наверняка мобилизованные, которые толпятся сейчас у нашего шалаша, создавали в камере ночного дрона большую тепловую сигнатуру.

Я уже отказался от планов на сон. Просто лежал с закрытыми глазами. Хлопок выхода. Короткий свист мины. Разрыв. Осколки стучат по деревьям, ветки падают оземь. Я быстро вылезаю из спальника и мчусь к блиндажу, который мы копали. Я кричу в темноту всем людям, чтобы они бежали в яму.

Мы так и не успели накрыть тот блиндаж полностью. У нас не хватало брёвен. Мы смогли построить из имеющихся только столбики каркаса и накрыть его на четверть одним накатом. Я сказал, чтобы все бежали под крышу, пусть и столь малую по своей площади.

Человек семь забились в том углу. Я лёг на них. Среди голосов, которые я слышал, не было мне знакомых. Скорее всего, товарищи с моего поста заняли маленькие окопчики, понимая, что в них намного безопаснее, нежели в этом котловане.

Я говорил людям, чтобы они не выбегали. Оставались в яме. Пытался найти нужные слова объяснения принципов работы миномёта. Я говорил, миномёт не точное оружие, и вероятность прямого попадания мины в человека равна вероятности выиграть в лотерею миллион долларов. Говорил, что земля нас защитит. Что отвал примет на себя осколки, и вообще большая часть осколков пройдёт поверху. Я говорил, что вниз ничего не залетит.

Через несколько приходов, которые были очень близки к нам, настолько, что от них земля дрожала и сыпалась обратно в котлован, нервы одного мобилизованного не выдержали. Он выскочил из ямы, несмотря на мои уговоры остаться. Кричал только, что нужно отступать, ведь враги выцеливают эту ямку.

Следующий приход. Мина легла прямиком в посадку, чуть дальше нашего шалаша. Этот мужик вернулся к яме, лёг на бруствер и начал выдавливать из себя: «Пацаны, мне руку оторвало». Его затащили обратно. Рука у него была на месте, просто туда залетел осколок.

Больше никто не старался убежать. Все сидели в яме, слушали выходы и вжимались в землю за секунды до разрыва.

Я почему-то вспомнил один из привычных эфиров Тамика, когда он бормотал что-то во время обстрела о том, что нас Господь спасёт, что мы не такие уж и грешные, что нас защитит земля, что сама посадка и её деревья нас уберегут.

Я продолжал успокаивать мужиков. Советовал им читать про себя молитвы. Говорил, что всё хорошо будет.