Трудом многих дней нам удалось откопать довольно объёмный котлован, забравшись в который, даже рослый Повар макушкой головы еле достигал уровня земли. До того, чтобы мы переехали из шалаша, который с каждой ночью уменьшался в размерах, ибо очень уж местным мышам понравились на вкус полиэтилен и мешковина, нам не хватало всего одной детали – брёвен для крыши.

18

История с брёвнами получилась очень странной.

Началась она с прибытия на наши позиции очередного генерала. Явлению его предшествовало появление нового командира роты. Это был молодой лейтенант, только окончивший военное училище. Был он, кстати говоря, однокурсником Снега. За его недолгое пребывание на фронте у меня с ним был только один диалог, в ходе которого он заявил, что ежели я буду ходить по посадке без бронежилета, то в случае моей погибели он будет считать меня пропавшим без вести.

Во время дождя новый ротный шагал по позициям под ручку с генералом. Мы стояли у костров, небритые, чумазые, оборванные, похожие на сброд. Этот генерал видел, как у нас всё плохо. И раздал три указания по улучшению наших жилищных условий. Во-первых, всем военнослужащим взвода выдать резиновые сапоги. Во-вторых, привезти брёвна для постройки блиндажей. В-третьих, выжечь все подсолнухи на поле около посадки, чтобы по ним враги не подкрались к нашим позициям.

Все указания генерала были выполнены. Ну, почти. Первым делом взялись за подсолнухи. Прибыл грузовик с двумя огнемётчиками. Они вылили на подсолнухи бочку солярки и кинули туда спичку. Подсолнухи не возгорались. Кинули ещё спичку. Опять цветы не горели. Огнемётчики посовещались, решили, что пожарище не удастся устроить из-за дождя, и умчали в направлении тыла.

С сапогами тоже как-то интересно получилось. На взвод в двадцать пять человек привезли девять пар сапог. Сорок пятого и сорок шестого размеров.

Мы начали всерьёз переживать за шедшие к нам брёвна для блиндажей. Казалось, что опять ничего толкового не получится. Либо брёвна привезут слишком большие, либо же слишком маленькие. Либо ещё что-то будет не так.

Ночью приехали два грузовика, гружённые брёвнами. У грузовиков этих были включены фары, и подъехали они зачем-то с той стороны, которую просматривал противник. Лейтенант погнал нас всех на разгрузку. Я нехотя вышел из шалаша и пошёл к грузовикам, зная заранее, что нас заметят. У меня в голове было только одно слово – «ужас». Я подошёл к борту «Урала». Три брёвнышка мы успели скинуть на землю. Раздался выстрел миномёта, свист и разрыв. Я залёг, осколки застучали по грузовику. Все солдаты, принимавшие участие в разгрузке, побежали в глубину посадки и попрятались за деревьями. В этот момент лейтенант начал лезть на дерево. Он сказал: «Мужики, лезьте на деревья! Так безопаснее!» Второй выстрел миномёта по нам. Дерево, рядом с которым висел наш лейтенант, разнесло в клочья. Лейтенант понял, что его идея сомнительна. Он спрыгнул с дерева и попытался в темноте найти лунку окопа. Нашёл. Нырнул туда вниз головой.

Сейчас я прерву рассказ небольшой ремаркой о солдате с позывным «Киллер». Киллер не сам себе придумал такой грозный позывной. Он, когда был в Белгородской области на стрельбах, во время выполнения какого-то учебного упражнения поскользнулся на чернозёмной грязи и случайно разрядил очередь в лейтенанта-инструктора. К счастью, только несколько пуль задели лейтенанта и угодили в мягкие ткани ног. Лейтенант не сильно расстроился. С начала войны он не был дома. Получив ранение, не дожидаясь медицинской помощи, он позвонил своей жене. Радостно, с улыбкой на лице, сказал в трубку: «Дорогая, я скоро еду домой!»

Так вот: в окопчике, куда нырял лейтенант, был уже схоронившийся на время обстрела Киллер. И каким-то образом лейтенант повредил Киллеру шею. Не насмерть.

Повторим ещё раз: Киллер случайно ранил своего же инструктора-лейтенанта на полигоне.

И уже другой лейтенант, совершенно случайно, ранил самого Киллера.

Через день и сам наш командир роты, товарищ лейтенант, получил ранение. Он среди дня вышел на асфальт. Начал стрелять по дрону противника в небе. Стрелковая школа военного училища оставляла желать лучшего; лейтенант выпустил два магазина, но так и не смог попасть. Адрон вполне себе спокойно подлетел и скинул на него гранату.

Хотел бы сказать, что это анекдот, но история совершенно правдивая. Я, к слову, изрядно тогда напугался. Страх разрывов, память о том, как мина способна расщепить человека, заставляли меня задыхаться. Я лежал в окопе, ближе к посту, на котором были Местный и Сокол. Местный спрашивал, привозили ли сегодня сигареты. Данила ему отвечал: как раз в одном из «Уралов» привезли, и он даже уже успел взять блок. Местный, сохраняя ироничную интонацию, пошутил: «Так вот по какому поводу салют».

Сокол стоял на ступеньке окопа. Ему предлагали спуститься вниз. Сокол ответил: «Чтобы я, да кланялся миномёту?»

Я в ту минуту очень гордился, что служу среди таких людей. И очень мне было стыдно за свои слабости и за свою трусость. Без дураков.

* * *

Главным событием моей жизни был литературный кружок, который я вёл на втором и третьем курсе университета. Это лучшее, что у меня было. Началось всё с глупых шуток моего товарища, который донимал этой идей свою одноклассницу, учившуюся на филологическом факультете. Дескать, давай создадим литературный кружок, как в японских мультиках. У нас на факультете был уже один кружок: клуб реконструкторов тринадцатого века. Они облачались в самодельные костюмы и били друг друга тупыми мечами по голове. Концепция нашего кружка имела ярко выраженную романтическую наклонность – мы хотели перестать быть инцелами и хотели, чтобы девочки приходили на наш кружок и восхищались нашим умом и начитанностью.

В течение полутора лет мы обсуждали этот кружок, как абстракцию и шутку. Но в один момент я решил: мы рождены, чтобы шутка стала былью. Я пошёл к декану и говорю ему: «Ваше кровожадное имя, ваше кровожадное отчество, что нужно сделать, чтобы открыть кружок?»

Декан дал мне руководство к действию: нужно было пройти ряд бюрократических формальностей, среди которых поход на поклон к главе студсовета, с которым у меня были плохие отношения. К его чести, он не вставлял палки в колеса. Запросил лишь список литературы, которую мы будем изучать, и наказал: чтобы не было авторов, пропагандирующих нацизм, ксенофобию, наркоманию, алкоголизм, матерщину и экстремизм. Вроде бы в списке, который я принёс на утверждение, были затронуты все эти пункты. Но, к нашему счастью, никто, кроме нас, не знал этих авторов и то, о чем они писали.

Вариантов названий кружка было много, одно было краше другого: литературный клуб «Кружок», а ещё Гуманитарный лагерь (сокращённо ГУЛАГ). Декан поводил своими усами, хмуро на нас поглядел, сказал, что мы идиоты, и более глупых названий он в жизни своей не слыхал. Пришлось называться «Зелёной лампой». Университет же наш был имени Пушкина, а Пушкин в «Зелёную лампу» ходил! Но и тут, с подачи одной особы, мы решили немного выделиться и назвались «Зелёной лампочкой».

Я занялся вопросами организации: выбором аудиторий, рекламой, приглашением людей. На первом заседании мы не знали, что нам с товарищем делать. Пришло много людей, мы пытались объяснить концепцию кружка. Это первое заседание своим присутствием решили почтить журналистки, которые принесли камеру и начали нас снимать. Послушав пару минут, журналистки вышли из аудитории, там переговорили, потом зашли обратно и забрали камеру, сказав, что мы не достойны попадания в объектив и что кружок очень тухлый. Было больно.

Первая неудача не смутила нас. Мы назначили второе заседание, для посещения которого нужно было прочесть один трогательный рассказ. Пришло человек пять. Я принёс в термосе чай, печенье, купленные на свои деньги. Разлил по пластиковым стаканам чай, раздал всем присутствующим по печеньке. Заседание, если приходили новые люди, зачиналось со знакомства. Человек представлялся, говорил, как его звать, с какого он факультета, какие книжки читал. Потом выходил я. Рассказывал что-то об авторе. И все по очереди начинали описывать свои впечатления от прочитанных произведений. Длилось всё часа полтора-два. И на удивление, получилось хорошо. Очень тепло, по-дружески. Возникали даже дискуссии на тему литературы, очень грамотные, уважительные. И тут чётко прорисовалась концепция нашего детища – мы собирали людей в конце трудной рабочей недели, чтобы они попали в уютную атмосферу с чаем, печеньками и просто развивали своё умение рассуждать, речь (иногда приходили люди, вообще не читавшие), ну а я преследовал, кроме прочего, свою цель – пропагандировать любимых авторов.

К ритуалам кружка добавилось то, что в окно, которое было между парами и заседанием клуба, мы шли в магазинчик неподалёку от университета, покупали пиво, рассаживались на лавочке за магазином и начинали распитие. Чтобы потом, уже под беседы о литературе, шлифовать желудок чаем и медленно трезветь.

Напарник был не самым замечательным соведущим и оратором. Люди, приходившие на заседания, не вполне понимали его речи, ибо особенности его речевого аппарата требовали некоторой привычки – говорил он очень непонятно. Я понимал, о чём мой друг хочет сказать. А вот что с остальными делать? У меня было пару вариантов: как-то я пошёл на свидание с одной девочкой, которая привела меня на лекцию про попугаев в СПбГУ, проводимую профессором Гарвардского университета. Там на каждом сиденье были наушники, которые можно было надеть и слушать синхронный перевод её лекции. К сожалению, технически это сложно было реализовать, но решение этой проблемы нашло меня само: Алина в свой день рождения сказала, что любит меня и хочет быть моей девушкой. «Отлично», – подумал я. Спустя летние каникулы сообщил милому другу эту новость, и мы с ним перестали общаться.

Кружок стал ещё лучше! Никто больше не предлагал изучать книжки Сорокина, не говорил, что книги Газданова скучные, и не смущал вновь прибывших шутками сомнительного содержания.

Вообще, я чувствовал, что занимаюсь чем-то хорошим и правильным. Делал мир чуточку лучше. К примеру, как-то я заметил, что в общежитии появилась одна девочка. Кудрявая, красивая, одевающаяся в яркие свитера и джинсовые сарафаны. Она никогда не поднимала глаза и смотрела только себе под ноги. В один вечер, когда я возвращался из курилки, я увидел, как она стучится в дверь своей комнаты, просит её пустить, соседки матерят её, девочка скребётся, а потом садится спиной к стене и начинает плакать. Я выждал какое-то время, познакомился с этой девочкой и говорю: «Слушай, я кружок веду, приходи на него». Девочка пришла. Сначала она робко сидела за последней партой, ничего не говорила, только рисовала всех выступающих и председателя кружка, то бишь меня. Но постепенно она чуть раскрепостилась и начала принимать участие в дискуссиях. Обрела приятелей. Я был доволен таким результатом. Кружок работал ровно так, как надо!

Я наслаждался жизнью, хотя что-то и мешало мне. Я работал в выходные и ночами, отстранялся от процесса обучения, но кружок не забывал. На буднях только он и общество Алины были моими радостями. Она вместе со всеми посещала традиционное пивопитие перед кружком, присутствовала и на самом заседании. А потом мы шли к остановке ждать автобус к её дому. На остановке она говорила, что всё заседание хотела поцеловать меня за то, как я рассказывал об авторе, о книге. Мы, держась за руки, ехали к её дому. Заходили в подъезд. Целовались, как только дверь подъезда закрывалась, и поднимались наверх.

Вот оно – счастье, думал я. Но что-то было не то. Я начал терять себя и держался лишь за две вещи – Алину и кружок. Всю остальную свою личность, друзей я где-то потерял и не понимал, как. Лишь одна подруга понимала драму моей жизни, и мы после кружка, бывало, ходили к мемориалу, посвящённому памяти жертв блокады Ленинграда около университета, где были вырыты окопы. Заходили в них, спускались в блиндаж. Сидели на картонке в блиндаже. Мышки ползали по земляным стенам. Мы пили вино и что-то обсуждали. Я ещё не знал, что вскоре мне предстоит проводить в блиндажах остатки своей молодости.

Шли месяцы, я духовно умирал, отношения с Алиной портились. И во время одной из ссор мы договорились – сейчас будем проходить на заседании сборник любимого автора Алины. Когда я познакомил её с одним рассказом этого писателя, она влюбилась в его прозу. Посмотрела и прочитала всё. И даже написала курсовую по его журналистской деятельности. Писатель этот, как нам с Алиной казалось, учил нас счастью и любви к Родине. На его книгах и идеях мы строили своё мировоззрение. Так вот, в чём был уговор: если она придёт на это заседание, значит, она ещё любит меня. Если не придёт – значит, нет. Всё кончено.

Настал тот вечер. На кружок пришло человек десять. По времени – уже нужно начинать. Я смотрю на дверь и жду. Сюда войдёт Алина, и я все пойму. Всё будет хорошо, и значит, есть ещё время всё исправить. Но дверь не открывается. Я на дверь эту пялюсь и не понимаю, как дверь может так громко молчать и так о многом рассказать лишь тем фактом, что никто не трогает её за ручку, не отодвигает её, не скрипит петлями. Не пришла Алина. Значит, всё кончено. Мир расплывается, как во сне. Всё вокруг рябит, рассеивается. Люди что-то говорят о рассказах, я их не слушаю. За последней партой сидит моя напарница по распитию вина в блиндажах, и в её глазах читается грусть за меня – она единственная, кто знал о нашем с Алиной уговоре. Староста делится своими впечатлениями о рассказах. Она говорит: «Мне очень понравился их смысл: жизнь жестока, местами уродлива, но несмотря на всё это, она все равно прекрасна, и нужно жизнь любить». Я удерживаю слёзы, собираю волю в кулак и рассказываю своё мнение об авторе и его книгах. Несмотря ни на что, я довёл заседание до конца. И всем понравилось, все были довольны. Кроме меня. Дверь так и не открылась. Я объявляю, что это было последнее заседание кружка. Больше его не будет.

Я нахожу Алину в университете. Мы вместе едем в автобусе, держась за руки, до её дома. Всё кончено. Она в последний раз кладёт свою голову мне на плечо. К сожалению, автобус приезжает. Нужно отпустить руку. Мы выходим на остановке и медленно приближаемся к её подъезду. Спрятаться от холода и поговорить. Однажды соседка Алины спросила, как называется наш с Алиной кружок, когда мы стоим в подъезде, целуемся, обнимаемся, плачем. Я сказал: «Зелёная лампочка».