Мне, наверное, тогда Алина и не нравилась. Я старался так думать. Хотя перед выездом из её дома на каникулы я заметил одну деталь: её вены под глазами. Её взгляд. Я такого никогда не видел.

В новом учебном году мы периодически делали вылазки в город, устраивали прогулки, вместе ходили в магазин вблизи моего общежития по вечерам, когда там были крупные скидки на выпечку и готовые салатики. Но чаще всего она приглашала меня в гости, когда её соседки не было дома. Алина вкусно готовила. Мы вместе ели. Смотрели кино. Обсуждали книги. И всё оканчивалось тем, что один-два часа у нас оставался на то, чтобы вместе лежать. Она всегда лежала справа от меня. Головой она упиралась в сгиб моей правой руки. А левой рукой я опоясывал ей живот. Ноги наши переплетались. Мне нравилось чувствовать её дыхание на шее или на щеках. Нравилось её сердцебиение. Её тепло. Иногда мы могли поцеловаться. Но всегда говорили, что мы целуемся как друзья. Я оправдывал это фразой: «Христос и Иуда тоже целовались». Потому что по-человечески когда-то любили друг друга. Так почему мне нельзя было целовать своего друга – Алину? Тем более, если так сладко было её целовать.

Она всегда слушала то, что я ей рассказывал. А я слушал её. Постепенно она узнала обо мне всё. А я узнал всё об Алине. Она была в моем понимании не просто другом, а самым близким другом. Самым близким человеком. От неё я ничего не скрывал.

Она разделяла мои взгляды и юношеские идеалы. Я хоть и не знал тогда России, не знал толком её народа, но почему-то чувствовал, что должен Россию любить.

В один майский день мы поехали в Кронштадт с Алининой преподавательницей по философии и её мужем. Несмотря на то, что философиня была чудаковатой женщиной, нас очаровал её муж. Интересный мужчина в годах, видевший гибель Советского Союза и смуту девяностых. Он похвастался шрамом на виске от демократизатора, рассказал о своём участии в тогдашних патриотических движениях, о партии, которую он строил с писателем Валентином Распутиным, о знакомстве с Лимоновым, Дугиным, проще говоря, он был человеком из той среды, которая нас с Алиной очень привлекала и интересовала. Он видел вживую кумиров нашей молодости.

Мы начали общаться с тобой тридцатого мая. А двадцатого июня у Алины был очередной день рождения. Я пришёл на него. Она в тот год отмечала его дома. Мы мило беседовали, ели и пили в компании её подруг. Потом я собирался пойти на вокзал и воровать цветы для тебя. Алина попросила разрешения пойти со мной. Я не отказал ей.

Только мы вышли за пределы двора, как она начала плакать. Странные вещи какие-то рассказывала. О том, как я ей дорог. Обнимала меня. Целовала в щёку. Отвлекла от цветов. Я начал понимать, что Алина меня любит.

На следующий день я отменил встречу с тобой. С Алиной после этого старался не видеться и избегал её. Мне было стыдно перед ней. Я её боялся тогда. Не знал, что должен чувствовать и о чем думать.

Когда ты уехала в Америку, Алина позвала меня на беседу. Мы почти не говорили о том, что думаем, и о том, что чувствуем. Разговаривали о том, что происходило с нашей последней встречи, об успехах в сдаче сессии, о забавных поступках общих знакомых. Она как бы вскользь сказала, что ненавидит тебя.

Её соседка убыла на летние каникулы. Алина позвала меня к себе домой.

Мы тогда впервые поцеловались не как друзья. Я даже сказал, что люблю её. Она – что любит меня.

Я не верил в то, что ты, вернувшись из Америки, будешь меня помнить.

И я тогда верил в то, что сказал Алине.

И ей я тоже верил. А тебе и в тебя нет.

Я тогда убеждал себя в том, что еврейская девочка, кандидат на получение израильского паспорта, которая ездит по миру, ходит на свидания в дорогие рестораны, катается на машинах разных мужчин, не увидит ничего в простом русском парне из маленького города, у которого ничего нет в кармане и нет даже желания карманы свои хоть чем-то наполнить.

Я думал, что должен искать любовь в губах сероглазой русской девочки, также приехавшей в большой и страшный город из городка маленького. Неизвестного и забытого. Почти на краю света.

Я верил Алине. Я убеждал себя в том, что люблю её.

17

Снова на Снежной грянули реформы. Снег распустил наш почётный гвардейский пост и решил усилить первый и крайний. Меня и Сашу Призрака определили охранять границы на крайнем посту.

Нам поставили задачу вырыть пулемётную точку втиснули в руки две гранатомётные трубы, а также начертили площадку для копания блиндажа.

На посту было очень много молодежи. Помимо Саши, там несли службу ещё три юных бойца: Лёха, Саня и Серёга. Они были призваны в этом году на срочную службу и проходили обучение на радиотелефонистов в Ракетных войсках стратегического назначения. Три месяца они осваивали эту сложную воинскую специальность, и среди всей бритоголовой ватаги срочников офицеры увидели в них потенциальных кандидатов для службы по контракту. Им сказали: «Ребят, хотите домой приехать пораньше?» Они, конечно же, хотели.

Офицеры дали им подробную инструкцию по сокращению срока пребывания в Вооружённых силах: нужно подписать контракт, тогда их отправят куда-то рядом с областями, где проходят боевые действия. Например, в Крым. Там хорошо, песочек, море, а ещё рядом есть Джанкой. Какое название сказочное и тёплое! Джанкой! Вот там, говорили пацанам, есть узел связи. Им обещали, что три месяца они посидят в радиорубке, а затем смогут вернуться на срочную службу. Но тут есть хитрость: день обычный, особенно в таких сказочных местах, как Джанкой, идёт за три служебных. И за три месяца парни отслужили бы целых девять. И значит, их год срочной службы был бы окончен.

Местный, узнав эту историю, сказал с иронией: «Дай Бог здоровья тем, кто вам предложил контракты заключить. Пусть у них всё хорошо будет». Они и сами, оказавшись в окопах, должно быть, схожие чувства испытали к своим командирам из учебки.

Им очень сочувствовали за их юный возраст. Всем было жалко пацанов и их родных – матери отправляли их служить срочную службу, а вышло вон оно как. Обидно и больно было смотреть на Саню, получившего ранение от сброса с коптера.

Когда он истекал кровью, в него вкололи тюбик промедола и велели ему говорить всё, что угодно. Хоть петь. Лишь бы он не молчал. Он, пребывая в болевом шоке, пел строевую песню их роты из учебки: «Служить России суждено тебе и мне, служить России, удивительной стране, там, где солнце новое взойдёт на небе синем…» Не верьте пехоте, когда она бравые песни поёт.

К чести Гранита и Говоруна, узнав о раненом бойце, они примчались на легковой машине, изъятой ещё в Харьковской области, быстро загрузили Саню на заднее сиденье и эвакуировали его к медикам.

Тогда вся посадка впала в тёмную тоску. Особенно наш пост. Из девятнадцатилетних пацанов там оставались теперь Призрак, Серёга и Лёха. Негласным старшим у нас был уже умудрённый жизнью мужик с позывным «Повар». Ему было около тридцати пяти. Жил он на границе с Украиной, в Курской области. Ещё было известно, что на срочной службе, более десяти лет назад, он был поваром и готовил изумительные блюда из капусты и рыбы. У Повара не было жены, но от предыдущих браков у него росли в люльках, укачиваемых разными женщинами, четверо детей. Он часто рассуждал, что если его убьют, то детям хотя бы достанутся деньги.

Причины, почему он пошел добровольцем на фронт, Поваром не озвучивались. Скорее всего, причины уйти на войну были следующие: близость дома к войне, деньги и некоторая подпитка идеологией.

Будучи самым старшим, он верховодил нашим распорядком, определял людей, идущих в деревню за едой и водой с утра, и подбивал расписание ночных дежурств.

Свой позывной он пытался оправдать тем, что отвечал за хранение пищи и её приготовление. От армейских бигусов его кулинарные шедевры далеко не ушли. Когда нам начали привозить железные котлы с готовыми супами, макаронами, в которые, не жалея, крошили куриную тушёнку с кусочками перьев и костей, он мог добавить в стряпню батальонного повара ещё и свои фирменные ингредиенты: паштет или плавленый сыр.

Все с удовольствием лопали еду даже столь низких кулинарных качеств. Но меня после одной ложки почему-то начинало тошнить. Это было странно. Вроде был я очень голодным, а что-то нажористое почти сразу старалось из меня выйти. Я решил, что, скорее всего, меня накрывают приступы тошноты после прилёта танковых снарядов ещё в Харьковской области. Возможно, свою роль играло нервное перенапряжение. Всё же психиатры и неврологи меня не обследовали и не признавали здоровым. Так что от своей психики я мог ожидать любого расстройства, с учётом пережитого к тому моменту.

Традицией, которую я поначалу не принимал, было вечернее чаепитие. Если на предыдущих моих местах несения службы варили котелок на всех и разливали его по разным кружкам (даже если кружкой служила консервная банка), то Повар наливал чай только в одну кружку. Мы, когда смеркалось, стихала миномётная и стрелковая канонада, становились в круг под деревом. Брали в руки кружку, делали несколько обжигающих глотков, а затем передавали другому. Это лишало процесс чаепития некоторого индивидуализма, больше никто не говорил таких слов, как «моя кружка». Она была у нас общая. И нельзя было сесть в уголок шалаша отдельно от всех, хлебая чай в одиночестве. Коллективная процедура вечернего чая сближала нас и сплачивала. Мы любили в долгих ожиданиях прибытия кружки в собственные руки шутить, смеяться, смотреть друг на друга. Это и правда снимало стресс от рабочего дня, готовило к беспокойному, прерывистому сну и ночному дежурству.

Душой нашего поста был Тамерлан. Он был у нас вместо радио. Как утром просыпался, так и начинал вещание. Очень монотонное порой. Говорил он обо всём и на самые разные темы. Например, мог рассуждать об истории, политике, о ходе этой войны, а потом в десятый раз рассказывать о своём опыте работы в больнице медбратом, где у него была любовная связь с медсестрой.

Иногда Тамерлан мог начать паниковать, и тогда в эфире радиостанции на час появлялась программа о том, что мы все умрём, всё плохо, всё пропало. Такие программы очень часто прерывались верными слушателями, в частности Поваром, который в режиме реального времени доводил до ведущего, что эта передача нам в эфире не нужна и лишь портит боевой дух.

Повар иронично относился к рассказам Тамерлана. Он-то и придумал для него сравнение с радио, часто обыгрывал, что все знакомые у Тамерлана везде служили, везде сидели, и он на каждое место и разговор припомнит рассказ о своём знакомом, иногда с участием в роли действующего лица самого Тамерлана.

Тамерлана любили. Он был хоть вспыльчивым и нудным, но очень честным парнем, без камня за пазухой. Что он говорил, то и было у него на уме. Тамерлан был очень трудолюбивым, и любая идея, даже самая странная, придя к нему в голову, вставала на очередь к реализации.

Поскольку он лет пять назад служил в разведроте, особое значение Тамерлан придавал маскировке. Для своей каски Тамерлан изобрёл нехитрую связку веточек, которая по его задумке должна сливать его силуэт с кустами.

В таком виде он ходил в деревню к местным жителям. Сельские бабушки вообще очень часто спрашивали его, что же бурятам понадобилось в их родном краю. Тамерлан отвечал раздражённо, что не бурят, а казах. Бабушки удивлялись знанию Тамерланом русского языка. Когда он начинал рассказывать о каком-то своём знакомом, у которого было точь-в-точь такое же приусадебное хозяйство, бабки внимательно Тамерлана выслушивали и начинали сами бубнить историю своего огорода с особым вниманием к сортам овощей на грядках. Можно сказать, тогда у Тамика в нашем радиоэфире появлялись соведущие. Закадычные друзья Тамерлана по вылазкам в деревни в такие минуты хотели не окончания войны, не скорейшего прибытия домой, а только одного: чтобы эта передача об агрокультурах закончилась, бабка даровала им какой-нибудь еды, и все начали возвращаться к местам своего жительства. Тамик и напарник в посадку, а бабка в дом.

Нашим главным трудом на каждый день стал процесс строительства блиндажа. Мы планировали сделать его высоченным, два метра в глубину. Площадь его должна была быть тоже изрядной, не менее четырёх квадратных метров. Мы воткнули первый штык в центр лесопосадки и уже от него шли лопатами до будущих стенок.

Тогда каждый показал свой настоящий облик. Призрак вечно где-то бегал и не принимал никакого участия в раскопках. Повар подходил, десять минут разговаривал с лопатой в руках, кидал пару лопат с землёй на бруствер, а затем отлучался в шалаш готовить обед, раздав всем указания. Тамерлан очень трудолюбиво, хоть и без должного уровня сноровки, копал, не останавливаясь. В моей работе было намного меньше прогресса, нежели у Тамика. Хотя я очень старался. Не обращая внимания на сонливость, усталость и боль, я копал, избегая больших перерывов. Лучшим копарем оказался Серёга. Парень из пригорода Пскова был приучен с малых лет к шанцевым работам на огороде бабушки и дедушки. Он выгребал землю буквально как экскаватор. И не уставал. В его юном теле было много силы и здоровья.

Самым непутёвым копателем, по мнению Повара и Тамика, был Лёха. Парень домашний, прикованный к компьютеру, в мониторе которого были хоть какие-то яркие цвета, в отличие от вида за окном родного ему северного города в Мурманской области, Лёха успел отучиться в колледже. На дизайнера. Девушки у него не было, как я понял, никогда, из-за того, что его основные увлечения не предполагали присутствия женщин. Было очень жалко, что такой домашний парень попал в армию именно в военные годы и оказался на контракте. Неправильно, мне кажется, винить его в том, что он поставил закорюку, поверив в ускорение дембеля. Ведь это буквально как ребёнка обмануть. Лёха себе придумал позывной – «Лемур». Почему Лемур? Он очень любил лемуров, так отвечал.

Я, кстати, тоже обзавелся позывным. Повар прозвал меня «Костровым». Ты знаешь, я последние несколько лет сплю постоянно в неудобных положениях. Постоянно ворочаюсь. И пытаюсь во сне как будто найти тёплое тело, которое можно обнять. У меня ничего не получается, и к исходу ночи я складываюсь эмбрионом. Сон на земле имел некоторую особенность: у земли был уклон, и во сне я скатывался в костёр. На ночь пламя костра мы убирали. Оставляли только тлеющие угли, чтобы они хотя бы небольшой жар дарили нам. Я два раза угодил прямо в ямку с углями. Первый раз был в самом начале нашего процесса обживания посадки. Тогда у меня загорелся бушлат в районе спины. Тушил меня стоявший на посту Тойота. Во второй раз меня тушили Серёга с Тамерланом. Тогда я прожёг свой спальный мешок.