Пока генерал говорил, прилетел вражеский дрон и скинул гранату на один из броневиков. Вся его охрана, используя свои дорогие и внушительные прицелы и коллиматоры, начала палить из личного оружия по дрону. Ни одна пуля не попала в корпус, и дрон спокойно улетел. Генерал посмотрел на всё это дело и сказал: «Стрелки, б…» Сел со своей охраной в бронированные автомобили и умчался в тыл. А мы решили зайти в глубь посадки и спрятаться в укрытия на случай грядущего обстрела.

Я уже написал, что на посту были Жека и Витя. Два закадычных друга с одной улицы, которые пронесли свою дружбу через стены школьных классов, профессиональных училищ и множество подработок и работ.

Жека был ровесником Сокола. Худого телосложения, роста чуть выше среднего, а ещё, нужно сказать, он постоянно улыбался. По нему было видно, что человек он не злобный. Глаза были озорными и добрыми. Да и манера общения его располагала к себе. Даже какие-то ужасы он пересказывал с юмором, только ему присущим. Как-то он пришёл к нам на пост утром и хотел донести до нас страшную новость – соседняя рота сходила в атаку, там огребла, много у них трёхсотых, есть двухсотые, и не исключено, что в следующий раз пойдём туда мы. Говорят, за плохие новости гонцам рубят головы. Но Жека умудрился всё это сказать так, что хоть туча, нависшая над нами, стала гуще и более осязаемой, внешне мы улыбались. На войне есть паникёры, которые портят настроение и себе, и людям. Они швыряют такие мысли, которые будут разъедать душу. А Жека, разбавив всё шутками, своей непосредственностью и улыбкой уберегал нас от преждевременной паники и не добавлял груза на сердце. Такой был человек.

От него исходила, не знаю, какое слово лучше подобрать, может, аура – с ним рядом не было страшно, и даже я чувствовал себя беззаботно. Как-то мы с ним пошли мародёрить оставленные соседями позиции и по светлому времени пересекли чистое поле, которое мониторили с дронов и которое уже было пристрелено миномётами. Жека шёл расслабленно, и почему-то мне не хотелось показывать перед ним свой страх.

В обещанный Гранитом банный день мы стянулись к первому посту и ждали заветного ЗИЛка синего цвета. Вместо желанного звука мотора послышались хлопки выходов и посвист мин с последующими разрывами и стуком осколков об деревья. Миномётные прилёты шли по полю всё ближе и ближе к нам. Мне было страшно. Я был без бронежилета.

Мы с Же кой нырнули в окоп. Мины ложились очень хорошо и очень точно. Нас засыпало землёй, и рикошетившие об деревья осколки меняли порой свою траекторию так, что могли с пробивной силой упасть сверху вниз. Жека, видя, что мне страшно, не меняя улыбки и говоря, как ему хорошо под прилётами, закрыл собой меня. Он сказал мне не бояться, если осколки и залетят, то в него. Его самопожертвование заставило меня устыдиться своей слабости. И в моей голове, уже когда я после обстрела шёл с Жекой до поста, была мысль – этот человек буквально своим телом прикрыл меня, молодого дурака.

16

Жека очень хорошо готовил. Он мог буквально из ничего состряпать достойный обед. И когда мы ходили в деревню за водой, его взгляд вечно цеплялся за то, что можно утащить для своей военно-полевой кухни. Знаешь, в памяти среди одинаковых дней может постоянно появляться какой-то эпизод, может, просто картинка, может, место. И почему-то я часто вспоминаю, как ночью шёл дождь, мы прятались под дырявой крышей шалаша, сидели на маленьком пятаке мешанины из одеял и спальников, куда ещё не натекла вода. Утром стояли у костра. Сушились. От нас шёл пар. Жека готовил на сковородке хлопья пюре с тушенкой на сливочном масле. Мы сидели, впитывали тепло от огня и по очереди втыкали ложки в это пюре, о чём-то говорили, шутили, благодарили Жеку за обед. На какое-то время благодаря теплу, вышедшему солнцу и вкусному пюре все позабыли о трудном мире вокруг.

Жеке очень нравилось рассуждать о войне, смерти, об оружии. Он с улыбкой на лице мог услышать приближение к позициям дрона-разведчика и сказать: «Это „Байрактар“! Я знал, что рано или поздно окажусь здесь, и изучал подобные темы». Хотя и не «Байрактар» это тогда был.

Помню, я рассказывал Жеке о своём опыте первых дней на войне и подытожил, что я так боюсь оттого, что война с первых дней кроваво оскалилась на меня. Я говорил ему: когда ты попадёшь в подобные ситуации, увидишь подобные картины, смелости у тебя поубавится. Жека отвечал, что я не прав. Рассказал, что он всю жизнь крутил баранку и на дороге видел разные картины, видел и трупы, и кровь. А значит, войне нечем впечатлить его.

Жека часто захаживал в Пещеру драконов. Любил пригубить самогонки на меду, покурить травы, попить манаги. Витя ставил ультиматумы: «Ты пить пей, а к наркоте не подходи и близко, а иначе общаться перестану с тобой». Это такое милое проявление мужской дружбы. В этих словах было столько заботы о человеке, с которым вместе ходил в школу, жил на одной улице, а теперь вот попал на войну. Когда Жека вновь накурился, мужик этот сидел, жаловался на него, что вот, столько лет знакомы, а всё не слушается, так человека не хочет терять, терять друга, но придётся… Утром они снова стояли вместе и разговаривали, как ни в чём не бывало.

Четвёртый земляк Жеки, Вити и Сокола был одним из учредителей Пещеры драконов. Его звали Лёня. Лёня подружился с мужиком, усомнившимся в Белгородской области в рассказе ополченца и получившим за это кулаком в глаз. С тех пор все шутливо окликали мужика «Фонарём». С ними был ещё один, молодой пацан Марк. Как я уже рассказал, Лёня, Фонарь и Марк выкопали небольшую яму для блиндажа и по мере редкого привоза брёвен накрывали его. Подкопали углубление под печку, нашли в деревенском домике трубу, даже постелили подобие полов и положили на бревна множество кусков полиэтилена, мешков и тканей, создав гидроизоляцию.

В сравнении с жилищами большей части взвода, Пещера драконов была комфортабельными апартаментами.

Земляки, за исключением Жеки, редко заходили проведать Лёню. Он старался не выходить из блиндажа и никогда не снимал с себя каски и бронежилета. Даже на время сна. Своё стремление к повышенной самозащите Лёня объяснял желанием когда-нибудь снова увидеть собственных детей. Некоторые люди во взводе с усмешкой обыгрывали эту особенность поведения, и вместо первоначальных вариантов престижных позывных, которые себе сочинил Лёня («Связист», «Полярник», «Пограничник», то есть то, что было связано с его срочной службой), начали его называть «Лёня Бронежилет». Постепенно все стали обращаться к нему как к Бронежилету.

Он не обижался. Наоборот, делая короткие вылазки из пещеры и устраивая быстрые проходки по позициям, объяснял всем, как важно носить средства индивидуальной защиты. Я с ним был полностью согласен. Во время обстрелов я тоже влезал в броню и цеплял на голову каску. Даже если стреляли по соседней посадке – вероятность того, что обстрел перенесут на наши позиции, никогда не бывала нулевой.

Фонарь и Марк в деревне мало того, что получили от самогонщицы скидочную карту и сертификат на бесплатную бутыль за очень частые обращения к её услугам, нашли в деревне дикую коноплю, которую на верёвочках развесили над печкой в своей пещере. Они её курили, делали из неё кашу и варили манату на молоке, добытом бартером с местными жителями.

Люди, заходившие к «драконам» в гости на огонёк, порой могли пропасть без вести на сутки. Уж больно хорошо там было, и много греховных плодов просились на дегустацию.

Однажды Фонарь договорился с мирными жителями о том, что они сделают ему подарок: барана. После передачи прав на баранью жизнь Фонарь застрелил дарованное ему животное выстрелом в голову, погрузил на тележку и несколько километров вёз его тушу до посадки.

«Драконы» в тот день устроили барбекю, на которое звали всех жителей посадки Снега. Я по каким-то делам проходил мимо первого поста, и Бронежилет дал мне кусок жареного мяса и несколько печёных картофелин. Я в одну минуту это всё съел, но не стал просить добавки: не хотел надолго задерживаться в этом обществе, и уж тем более не было у меня желания пропадать без вести на неопределённый срок.

Странным событием, которое внесло разнообразие в нашу рутину, было появление со стороны, где, как нам казалось, наших нет, человека, представившегося лейтенантом. Он вышел на наш крайний пост. Поставил автомат к дереву. И начал своё повествование: дескать, он из другой бригады, их роту послали в атаку, и практически все погибли.

На лейтенанте был наш камуфляж, но не было бронежилета. Как объяснил он сам, осколок расколол ему плиты. Рассказ лейтенанта, равно как и сам факт его появления со стороны крайнего поста, были странными. И пока он курил неуставные сигареты и продолжал рассказывать о себе и своих злоключениях, мужики на всякий случай взяли в руки оружие и начали проверку документов. Документы все были новые, буквально двадцать первого года издания. Что паспорт, что военный билет. Это ещё больше всех насторожило.

Пришел Снег. Поговорил с лейтенантом. Подтвердил, что его рассказ – правда. Действительно, сегодня бригада наших соседей сходила неудачно в атаку на соседнее село, уже занятое врагами. Остатки взвода лейтенанта стояли на крайнем посту.

Воспользовавшись военными средствами связи, а в нашем случае это была пешая прогулка длиной в километр до посадки Тулы, где работала единственная на роту рация, лейтенант вернулся к своему взводу и приказал своим людям делать посты рядом с нашими. На время у нас появились союзники.

Доверия их боевые качества и стойкость не вызывали. Но снабжение взвода друзей было удивительным. Утром к ним приезжал или бронированный автомобиль «Тигр», или БМП-3, привозившие воду, сухие пайки, боекомплект и вещевое имущество. Несколько дней продолжалась наша совместная жизнь. Мы чуть расслабились, ведь в случае нападения врага первыми его встретят союзники.

На третий день они снялись с позиций. Ничего не объясняя нам, соседи на рассвете погрузились на борт БМП и уехали. В какой-то мере это была хорошая новость. Только «бэха» скрылась за горизонтом, наши пешие группы пошли в сторону позиций союзников заниматься мародёрством. Соседи после отъезда оставили нам много чего полезного: еду, теплые вещи, боекомплект, кофе, чай, бытовые мелочи. ***

Мы с детства готовились к войне, делали из дерева автоматы, играли в солдатиков, воображая себя генералами. Мы смотрели фильмы о войне, слушали о ней песни, отмечали День защитника Отечества, служили срочную службу в армии, где нас в обязательном порядке учили убивать людей. Ну хотя бы один раз перед присягой на стрельбах с шестью патронами. Даже если остальная служба увлекательно проходила на уборке территории и работах. Вокруг войны выстроено много героики, много пафоса. Но на самом деле ничего героического в ней нет. И хорошего тоже. Это одно из самых бессмысленных ремёсел. И незачем учиться пять лет в училище военному делу, чтобы потом, не сделав ни одного выстрела, в первую же неделю попасть под артиллерийский огонь и погибнуть. Я не видел на войне героев. Я видел обычных людей, которые в свободное от рытья окопов и пережидания обстрелов время говорили о своих жёнах, детях и мирной работе. Никто не был создан для войны. Нужно быть конченым маньяком, чтобы получать от войны удовольствие. Можно к ней привыкнуть, она может стать рутиной, можно шутить и острить на войне. Но никто не заслуживает участия в ней. Я сказал, что не видел героев на войне. Я слегка соврал. Если понимать под героизмом стоицизм, близкое к христианскому смирение, каждодневный труд без выходных, то я видел, как голодные, замёрзшие люди спокойно сидели под ежедневными обстрелами и не отступали без приказа. В этом и был весь героизм. Умерить гордыню, телесные потребности, терпеть непогоду, голод и близость смерти.

Я знаю, как ты ненавидишь её. Знаю, что тебе никогда не нравилось, когда я её упоминал в разговорах с тобой. Но я не могу не рассказать о ней. Без этого рассказа многое в моем письме будет непонятным.

Я узнал её задолго до знакомства с тобой. Я учился тогда на первом курсе, и ко мне подошла в перерыве между парами девочка с факультета журналистики. Она выразила желание познакомиться, и мы с ней договорились о встрече.

Тем же днём я поехал с товарищем на собеседование по приёму на работу. Кончилось оно тем, что мы с другом напились в одном из двориков на Сенной площади. Изрядно выпивший, я стоял на остановке и ждал автобус. Меня назвали по имени. Это была та журналистка. А рядом с ней стояла её соседка. Она. Её звали Алина.

Когда я заходил к журналистке в гости, я часто разговаривал с Алиной. Что забавно, она тогда изредка гуляла с моим одногруппником, с тем самым приятелем, с которым мы без особых успехов искали работу.

Я смотрел на книжную полку Алины, и меня удивляло количество совпадений с моей. Мне было интересно с ней разговаривать.

Не могу даже сказать, как так получилось, что я прекратил общаться с журналисткой и рассорился с ней. А Алина перестала общаться с моим приятелем. Знаю только, что мы с ней стали тогда друзьями.

После пар мы могли гулять по странным районам Петербурга, кататься на троллейбусах, распивать слабый алкоголь в барах. Встречать закаты. Созерцать Финский залив. Возвращаться на электричках.

Алина позвала меня на празднование своего дня рождения. После этого мероприятия её соседка уезжала к себе в родной город на каникулы. Алина же оставалась досдавать сессию и проходить практику. Мы тогда вместе вернулись в её квартиру. У неё было вино в холодильнике. Она сказала, что ей страшно оставаться одной в доме. Предложила мне временно пожить у неё. Я согласился. Это было всяко лучше, чем сосуществование с тремя странными соседями в маленькой комнате общежития. Сначала я спал на отдельной кровати. А потом как-то так получилось, мы начали спать вместе, в обнимку.

Я тогда не понимал даже, зачем мы общаемся. Я наперёд загадал, что никакого любовного подтекста в нашей дружбе не будет. Как-никак, я проявлял знаки внимания к её соседке, а с Алиной когда-то гулял мой на тот момент не просто приятель, а лучший друг.