Заправка на трассе в Краснодарском крае. Яркое солнце плавит асфальт. После населённых пунктов за «ленточкой» непривычно чисто. Мозг еще в той реальности: где кварталы превращены в руины, а небо постоянно несёт смертельную угрозу.

– Мы на точке, – говорю в телефон.

– Подъезжаю.

– Как узнать?

– Я на желтом Chevrolet Camaro.

В сравнении с фронтовыми «франкенштейнами», собранными из железа, ржавчины и надежды, такая машина кажется миражом. Жёлтая, сияющая, будто с афиши американского блокбастера. Сажусь в салон. Из одной вселенной попадаю в другую.

Коротко здороваемся. Мотор рычит, Camaro рвёт с места, дорога летит. Я давно хотел попасть в часовню ЧВК «Вагнер», но каждый раз обстоятельства мешали.

– Отвезу к человеку, который за все отвечает. Поговорите с ним, он всё покажет.

– Крутая машина! – не сдерживаюсь я.

– Да, мы умеем жить красиво, – улыбается сопровождающий.

Дорога уходит к глухому забору. За ним высится православный крест. Камеры, датчики движения, охрана – больше похоже на военный объект, чем на храм. Но внутри – другая картина: ровные дорожки, подстриженные газоны, по центру прямоугольная часовня темно-металлического цвета. У её стен – монументы из чёрного мрамора. На плитах выбиты номера жетонов и награды павших – тех, кто остался в Сирии, Ливии, ЦАР, Донбассе.

Горячий ключ. Часовня ЧВК «Вагнер»

– Добро пожаловать, я – Александр.

Ни рясы, ни большого креста на шее. К религиозным канонам у ЧВК «Вагнер» тоже свое отношение, их батюшка в мультикаме.

– Это необычное место, – часовня памяти погибших. И тут мы ее храним, – говорит Александр, подходя к одному из монументов.

Прямоугольник из плит. На каждой большой крест ЧВК – серебряная звезда на чёрном фоне в алом круге. Под ним – номер жетона. М-1297, М-1450, М-2016…

Горячий ключ. Мемориальный комплекс ЧВК «Вагнер»

– Вокруг мемориалов – памятники. Тот – в память о парнях, которые в Ливии сложили голову, дальше – за Сирию, а вот этот, где боец прикрывает ребенка – за Донбасс.

Такой же я уже видел в Луганске. Копия памятника есть в Сирии. Русский воин: в правой руке – автомат, левая застыла в знаке «остановитесь». В ногу вцепился мальчишка. Боец закрывает ребёнка собой.

– Давайте покажу саму часовню.

Внутри она напоминает то ли музей современной религиозной культуры, то ли декорации к фильму про будущее. Нет привычного иконостаса. Ликов святых. Только гигантская икона Георгия Победоносца занимает всё центральное пространство. Перед ней – стеклянная кафедра. Дальше ряды мраморных столов с изящными подсвечниками. Их ножки из стекла, кажется, что конструкции парят в воздухе.

– Как к вам можно обращаться? – спрашиваю я.

– Просто Александр.

Глубокий взгляд. Спокойный низкий голос.

– Насколько важна вера?

– Каждый, кто идет в бой, даже атеист, всё равно во что-то верит. Вера сплачивает, особенно в окопе. Человек может ходить щёголем до первого ранения. Потом всё меняется. В окопе – ты веришь. И православных, и католиков, и мусульман, и евреев, и всех, кто здесь у нас воюет, – это объединяет. У нас братство. Братство ЧВК «Вагнер». Неверующих нет в окопе. Даже атеист – он в материю верит, чтобы выжить. Чтобы победить. Главное – победа!

Часовня в Горячем Ключе – особое место, куда немногие имели доступ. Здесь бойцы и командиры ставили свечи за павших товарищей, искали тишину и покой перед новым боем. Здесь матери и жёны впервые слышали то, что боялись услышать всю жизнь – как погиб их родной человек.

– Как меняется сознание? Попадает на фронт атеист, когда происходит трансформация?

– В 18-м году на Дейр-эз-Зоре ЧВК предали, произошел американский удар по нашей колонне… Один человек, придя сюда, мне говорит: я был атеистом, но когда я прошёл через всё это… Мне хочется верить, я готов креститься. У нас часовня, памяти погибших воинов, здесь крещение мы не проводим. Но человек решился: прошёл через ад на земле и захотел принять веру.

Александр замолкает, уходит в себя. В глазах появляется боль.

– Ты стоишь с другом, смеёшься, разговариваешь… а через две минуты его нет. Но ты обязан идти дальше, выполнять задачу. Без веры – это невозможно.

– Это страх или что-то другое?

– Страх можно победить. Его можно спрятать, чтобы он не мешал. Но вера приходит не от страха. Она приходит через душу, через испытания. На фронте все молятся: православные, мусульмане, родноверы. Мы разные, но перед боем – одно целое. Единая молитва создаёт щит. Я называю его щитом Русов. Это не метафора, это реальность.

Слушая Александра, я понял: вера здесь – это не иконы и не богословские книги. Она рождается там, где время замедляется: вот друг жив, а через минуту его нет. В этот миг сердце ищет щит – не из металла, а из памяти и надежды. Александр называет его «щитом Русов». Это не образ, а действительность. Тысячу лет назад воины уходили в бой с молитвой. Сегодня в серой зоне всё повторяется. Вера здесь – не роскошь, не обряд, а последняя линия обороны. Сила, которая превращает солдата в воина.

– Каким был ваш личный путь к Богу?

– Через войну мне показали ад. Был момент, когда под миномётным обстрелом время для меня остановилось. Я видел, как осколки медленно плывут в воздухе, а сам уклонялся от них так стремительно, что потом товарищи удивлялись. И понял: это не я спас себя. Это мне показали. Чтобы я увидел и поверил.

Рассказ Александра был больше, чем слова – это была исповедь. В холоде каменных стен и тихом мерцании лампад его голос поднимался, словно молитва. Он говорил об аде, который видел вблизи, и про то, как в пламени войны человек впервые ощущает дыхание вечности. В этот миг я понял: тайна войны в том, что ад ведёт к Богу, а молитва остаётся последним оружием, которое невозможно отнять.

– У каждого из нас есть письма – боевые письма, которые мы носим у сердца. Кто носит их, тот чаще отделывается царапинами. Это правда. Так и я пришёл к вере. И слушал своих товарищей: они проходили через то же самое в момент выплеска адреналина. В бою приходит откровение.

– До участия в боевых действиях вы не верили в Бога?

– Нет, я верил. Но не так. Я верил. А после боевых действий я знаю, что Бог есть. Верующему нужно сделать следующее: показать свою веру. Понимаете? То есть верующий человек – он верит в Бога, размышляет о том, где он. Он внутри тебя. Рождаешься – ты уже частичка Бога. И Бог внутри тебя, храм Божий внутри тебя. Но Его нужно открыть для себя. И услышать Его в сердце. И ты слышишь это тогда, когда попадаешь в экстремальные ситуации. Тебе показывают твой путь, ты видишь его. И ты понимаешь, что ты не один, ты с Богом.

Война превращает веру из абстрактной идеи в опыт, который проживается телом и сердцем. Там, где для мирного человека Бог – предмет философских разговоров, для бойца Он становится очевидностью, такой же реальностью, как звук прилёта или взрыв за окопом. «До войны я верил. После войны я знаю» – в этой фразе заключен весь трагизм и вся сила пережитого на фронте опыта.

Почему-то именно в этот момент я отчётливо вспомнил прифронтовой морг. Неприметное здание из серого кирпича на краю больничной территории. Запах металла и формалина, бьющий в нос. Чёрные пакеты в комнатах, в них погибшие парни. Лежат рядами, один над другим. Картина настолько жуткая, что взгляд сам ищет, на что бы переключиться. Но возвращается обратно.

– Можете рассказать про «двухсотых»? Что с телами происходит? – спросил я тогда у бойца, заносящего очередной мешок.

У него выцветший взгляд, словно с каждым пакетом уходит кусок его души.

– Это перевалочный пункт, – почти шёпотом ответил он. – Тело пронумеровано, опознано. Дальше – к родственникам. Захоронение или кремация.

Я вспоминаю слова парней с передовой: они всегда стараются вытянуть своих погибших, даже под огнём.

– Это наши пацаны, – голос бойца вдруг становится грубым. – Кто, если не мы? Поставь себя на место любого родственника. Хочешь, чтобы тело вернули? Чтобы проститься нормально?

Он тяжело выдыхает. Взгляд становится колючим, будто мои вопросы лишние, не к месту.

– Как тут работать? – всё же спрашиваю.

– Ко всему привыкаешь, – отвечает он, поднимая очередной пакет. – Тяжело, да. Но это надо делать. И мы делаем.

К моргу подъезжает машина. Из кузова парни выгружают новые тела.

– Термобар, – поймав мой полный ужаса взгляд, объясняет боец. – Страшная вещь. Если попадает в укрытие – выжигает всё.

Я смотрю на то, что осталось от парней, по спине бежит ледяной холодок. Пытался отвести взгляд, но он цеплялся за обугленные лица. Это похоже на сцену из «Божественной комедии» Данте, там, где идут описания страшных мучений грешников в аду. Неестественные позы, обугленная кожа, застывшая безысходность в глазах.

На шее одного из погибших бойцов замечаю жетон с литерой «К».

– Спи спокойно, братишка, – подходят парни и перекладывают его в пакет.

Звук застегивающейся молнии. Мои мысли возвращаются обратно в часовню.

– Вера на гражданке и вера на войне – это разные веры? – продолжаю спрашивать Александра.

– Да, разные. Там, в мирное время, человек приходит в храм по расписанию: в субботу, в воскресенье. Поставил свечку, отстоял службу – и домой. Как на работу сходил. А здесь… Когда рядом рвется мина, когда товарищ погибает на глазах, – вера приходит мгновенно. И неважно, кто ты – православный, мусульманин, буддист или родновер. Каждый молится по-своему, но Бог один. Один Создатель, один Отец.

– Но ведь есть заповедь: «Не убий». Как это соотносится с войной?

– Там сказано «не убий» невинного. А на войне ты убиваешь врага, который пришел разрушить твой дом, убить твоих близких. Это не убийство ради убийства. Это защита. Ты кладёшь живот свой за други своя.

– А как быть молодым бойцам? Первое убийство дается тяжело.

– Откровенно сказать? Хлопнешь по плечу, скажешь: «Сынок, всё хорошо, ты делаешь правильное дело». И всё. Сюсю-мусю у нас никто не разводит. Ты должен выполнить поставленную задачу. За тобой мирные жители, дети, старики, жены. Когда молодые парни это осознают, то… знаете, сколько в них энергии?

Война не отменяет заповеди – она меняет их смысл. «Не убий» здесь звучит не как запрет, а как вопрос. Каждый раз, когда солдат жмёт на курок, он убивает не только врага, но и часть себя. У каждого в голове мысль: мы поступаем правильно, за нами дети, женщины, старики… Самый страшный парадокс в том, что на другом конце прицела – такие же люди, говорящие на том же языке и верящие в того же Бога.

Я вспоминаю о флагах на кладбищах. На могилах пацанов, что не вернулись… Мои мысли уходят далеко… Санкт-Петербург. Белоостровское кладбище. У свежей могилы развеваются знамёна. Венки из цветов. На фоне серого неба – алый гроб, накрытый флагами России и ЧВК. На нем портрет молодого красивого парня.

Минут за 30 до начала прощания на кладбище появляется одинокая фигура с букетом красных роз. Пригожин, шепчутся в толпе. Главу ЧВК «Вагнер» окружают журналисты, просят рассказать о парнях из числа бывших заключенных.

– Самый простой парень, Дима Меньшиков, который погиб. Жил в детдоме. Пошел в армию. Честно, как все, не скрывался, не прятался. Не просил маму с папой отправить в Париж или в Дубай. Просто пошел в армию. Служил в Росгвардии под Питером. Решил жениться. Работал сварщиком, не хватало денег, решил заработать и сел в тюрьму. С каждым может такое случиться. Попал в тюрьму, писал письма президенту: «Хочу на войну, хочу Родину защищать». Подписал контракт о том, что, если нужно будет погибнуть, он достойно погибнет. Он не нарушил контракт, он честно погиб. С гранатомётом в руках уничтожил пулемётный расчет. Все по-простому. Не пилот, не танкист. Обычный пехотинец. С автоматом в руках, в окопе. Убил противника, попала пуля. Истек кровью. Пытались вытащить. Недожил. Не сумел. Будет похоронен с честью, чего мы и добивались. Вот такие они и есть. Все они туда массово идут для того, чтобы защитить свою страну и погибнуть за неё. Не за деньги, да большинство даже не за свободу. Есть те, кто уходит с остатком срока в один день. Те русские мужики, которые в 41–45 побеждали, в Первую мировую погибали в окопах. Ради чего? Ради того, чтобы сюда война не пришла, – говорит Пригожин.

Идея торжественных похорон бывшего заключенного, осужденного за наркотики, питерским чиновникам пришлась не по душе. Они не согласовывали кладбище и почетный караул. Пригожин в присущей ему экспрессивной манере все эти проблемы озвучил. В итоге, пусть и со скрипом, церемонию разрешили провести.

– Евгений Викторович, вы только что вернулись с передовой, некоторые чиновники в России почему-то не осознают, насколько важно ценить память вот такого простого парня. И каждого человека, который отдал жизнь за Родину, провожать с почестями. Как вы думаете, почему так сложилось?

– Потому что они своих сыновей не провожали на войну. Один офицер еще в 14-м году на Донбассе сказал правильную вещь: когда пойдут их сыновья и будут умирать, тогда они будут умирать. Тогда они поймут, что нужно ценить каждую жизнь, но это осознание, к сожалению, приходит после.

Почетный караул. Много людей, вперед выходит женщина.

– 24 февраля, пишу письма нашим детям, и хочу за всех детей и за Диму в том числе сказать такие слова: смелые, отважные, ловкие, профессионалы своего дела, сыновья Отчизны. Сколько в вас энергии, гордость берет за вас. Ваш русский дух не знает границ. Вы супергерои. Вы лучшие воины мира. Сколько в вас оптимизма, храбрости. Смотрим кадры ваших боевых действий, мурашки по телу. Какая сноровка, реакция, вы герои нашего времени! Вы необыкновенные бесценные бойцы! За мирное небо гордость хранит каждого нашего героя. Ангелы охраняют вас, дорогие герои России, от нечисти. Низкий поклон вам, бесценные сыновья отчизны нашей, наше дело правое. Победа будет за нами!

Ее голос дрожит от напряжения и боли. Гроб опускают в могилу. Траурная церемония объединила и парней в мультикаме, и офицеров в современных зеленых бушлатах, и военных пенсионеров в форме 90-х годов.

– А что больше всего обижает в нападках на компанию? – возвращаюсь я к разговору с Александром.

– Непризнание. Когда нас делают врагами. Все ребята, кто здесь воюет, – служили в Советской или Российской армии, защищали Родину. Им обидно за то, что их воспринимают как наёмников. Они выполняют задачу, поставленную государством, рискуют собой. Мы кладем свои жизни ради других, а нас называют чужими.

– Лично вас задевает, когда говорят: да вы же наёмники, вам кто заплатит – вы за тех воевать будете, у вас нет ни чести, ничего…

– Да, задевает. И я всегда говорю о том, что у нас есть честь и слава. У нас чёткая позиция, чёткая задача. Отцы-командиры всё знают. И непосредственно хозяин, создатель ЧВК «Вагнер», не позволит сидеть на двух стулья сразу. Какие-то неправильные вещи совершать.

В его голосе горечь. Слово «наёмник» звучало как клеймо, которое перечёркивает все пройденные бои. Для таких, как он, это – не работа и не контракт, а судьба. И сама мысль о том, что их путь сводят к вопросу денег, была унизительна.

Пограничная зона. Бойцы «Проекта К» грузятся в военный Ил-76. Кадр из д/ф «Зона искупления». Автор – Андрей Ященко, режиссер – Владислав Рытков. Производство – RT

– Россия для меня – мать. Земля, на которой я родился и за которую воюю.

– Самое дорогое в жизни?

– Дети. Для любого отца – дети. И самое страшное испытание – воевать рядом с ними.

– У вас сыновья на фронте?

– Да. Беспокоюсь за них. Когда ты рядом, бок о бок, с детьми воюешь – это такая тревога. Но ты понимаешь: правильно их воспитал. Они не сидят дома, они защищают, как и ты, нашу Родину.

– Ваши дети в ЧВК?

– Да. Один пять месяцев пробыл, ушёл в отпуск, второй там. Третий маленький еще.

– С одной стороны, мужики настоящие… С другой, вы прекрасно понимаете, какой это риск.

– Да, была ситуация, в 15–16-м годах. Просил командира, чтобы он на задачу меня не посылал, на штурм с моим сыном. Я видел, как отцы рядом воюют с детьми. Когда приходят с боя, спрашиваешь: «Расскажи, о чём ты думал?» Он говорит: «Ты знаешь, я не думал о противнике, я думал, где мой сын…» Лучше, чтобы отец с сыном были в одной организации, но в разных подразделениях. Это будет правильнее. Нежели ты постоянно будешь не воевать, а смотреть за ребёнком.

– Сына вашего на штурм отправляют. Что вы делаете?

– Сидишь и молишься. Молишься постоянно в течение суток. Если ты не задействован, садишься, уединяешься. Берёшь в руки чётки – и начинаешь работать ментально, помогая ему. И это действует, правда. Вы меня поймите, это моё мнение. Я чувствую, я знаю это.

В этих словах я слышал противоречие, знакомое здесь многим: радость, что сын рядом, и страх потерять его в любую минуту.

– Мне нравится то, что мы бросили вызов всему миру. Мы, наконец, вернулись на свой путь. А жаловаться на то, что у нас там экономика не та, что-то ещё – это неуместно. Ребята, почему вы скулите? У вас по две, три машины, дома. То, что сейчас делается – мне нравится.

– Не все разделяют ваши взгляды. К сожалению, есть и те, кто уехал

– Мне эти люди неинтересны. Мне важны другие. Те, кто сейчас идут добровольцами, парни, которых призывают, и они смело идут защищать Родину, как свою мать. А те, кто убегает и думают, что переждут – нет, не переждут.

В нашей стране будто образовались две России. Одна стояла в очередях на Верхнем Ларсе, боясь потерять комфорт. Другая здесь, на фронте, где людей не волнуют курсы валют и то, что подписку на их любимый западный стриминг теперь не оплатить. Между ними пропасть: первые видят в России «Мордор», вторые – мать. И, похоже, эти две правды уже не встретятся.

– Украинцы и русские – это один народ?

– Да, это один славянский, русский, русов народ. Они опьянены, 30 лет им мозги промывали. Запретили воинам Великой Отечественной выходить на 9 Мая. Запретили в школах говорить по-русски. Хотя они сами, те, кто запрещают, разговаривают на нем. Трагедия в том, что Запад скупил Украину. Хотя они до сих пор сами не понимают, что уже куплены, вместе с территорией, землёй и с их детьми.

Поднимаемся с Александром на колокольню. Чёрная металлическая лестница ведёт на белую крышу. В небе догорает фантастически красивый закат. Всё пространство вокруг покрыто золотым светом. Александр подходит к колоколам, берёт верёвки и начинает звон. Вся округа оглашается протяжным звуком: то ли набат, то ли реквием по павшим. Я стою на крыше, пожалуй, самого странного храма, где был, и думаю, что такой она и должна быть – часовня ЧВК «Вагнер», – не по канонам, а для дела и души. Лучи солнца преломляются на гранитных плитах с позывными парней, сложивших свои головы от Африки до Донбасса. Мощный голос колокола словно зовёт их на новую битву…