Ночь. Миллионы звезд освещают мазутное небо. Группа эвакуации выдвигается на задачу. Спасать мирных.
– Начали движение, пусть выйдут встретят, – говорит боец по рации.
– Да, принял, – звучит в ответ.
– Всегда ночью эвакуируете? – спрашиваю нашего проводника с позывным «Тельник».
– По свету не получилось, они как раз с этих многоэтажек, которые сегодня зачистили. Сложно было днём вывести, дождались темноты. Вывели в оранжевую зону, оттуда можно машиной забрать.
– Сколько их?
– Шесть человек.
– А кто? Дети есть?
– Пока не знаем, приедем на место – там и поймём. Выводили в основном пожилых. Не хотят оставлять свои дома, сидят до последнего.
– Часто мирные попадаются?
– Регулярно, к сожалению.
Небо озаряет осветительный снаряд. На несколько секунд выходят из теней остовы разрушенных домов. Затем снова растворяются в ночи.
– Освещение кидают, чтобы мы не подошли. По эвакуации часто работают. Вычисляют, отрабатывают артиллерией. Особенно когда идёт массовый вынос трёхсотых. По мирным тоже, когда их выводим, арта украинцев лупит без перерыва.
– А что испытываешь, когда мирных выводишь?
– Чувствуешь, что помогаешь, делаешь что-то полезное. Смог вывести, спасти. Стимулирует, когда благодарят… Мирные говорят: «Спасибо, вы приехали, вы здесь, спасли нас!» Это очень сильно вдохновляет.
– Тяжело даются такие операции?
– Да, все эвакуации сложные, простых не бывает. Особенно во время штурма.
– Противник далеко?
– Метров 600.
– Разведвзвод продвинулся за сегодня?
– Да, зашли в следующую многоэтажку. Оттуда мирных и забрали. Сейчас дальше продвинулись.
– Получается, что штурм до сих пор идет?
– Да. У нас есть буквально несколько минут, пока нас не увидят и не начнут по нам работать. Нужно оперативно всё сделать.
– «Тельник», «Тельник» – «Обиде», – связывается по рации наш сопровождающий.
– На приеме. «Обида».
– Пусть на дорогу кто-нибудь выскочит, встретит нас. Мы на подъезде.
– Принял.
– Давай быстрее.
Наш пикап тормозит у частного дома. В темноте не понятно, где мы, вокруг лишь силуэты зданий. Парни включают пару фонариков, светят красным – этот цвет сложнее заметить с воздуха. К машине подходят испуганные гражданские. Первая – бабушка с сумкой и дрожащей собачкой. Мы на двух машинах. Становится ясно, что в салон все не поместятся.
– Давайте, давайте быстрее сюда… Запрыгиваем: три туда, три сюда. В эту машину тоже трое, давайте, – командует Тельник.
– Нас трое, – говорит бабушка.
– Женщины, давайте в салон, в салон, в салон, – распределяет гражданских «Тельник».
– Спасибо вам, спасибо! Спасибо вам, родные! – вся в слезах повторяет бабушка.
– Мужчина, давайте.
– Я с родней.
– Мужчины в кузов.
– У него руки связаны.
– В кузов, в кузов, помоги ему, давай.
– Сейчас-сейчас, подождите, я… Подвигайся, Вера еще к нам. Вера, иди сюда…
Я уступаю место в салоне, прыгаю в багажник. Со мной гражданский. Всем мужикам в целях безопасности завязывают руки. Под видом мирных пытаются просочиться бойцы ВСУ или диверсанты-разведчики.
– Я к маме еду, – поворачиваясь ко мне, говорит мужик. – У меня мама в Краснодон эвакуировалась, а я к ней еду… Ребята, простите, я тут уже разместился, – извиняется он за то, что занял большую часть багажника.
– Вы из какого района?
– С Артёма-71, это возле вечерней школы. Мы туда переехали с супругой. Жили у дамбы, а ещё родители помогли мне купить дом по улице Советской. Сейчас это улица Незалежности. Домик, я вернусь! – повернувшись в сторону не стихающего боя, говорит мужчина.
– Почему вы раньше не эвакуировались?
– Мы мира ждали. Это наша земля, мой дом. Я в городе с 2002 года живу, не хотел уходить. Но когда трамбовка началась, просите, бомбёжки, когда все сыпаться начало, мы из квартиры в дом переехали, типа дачного. В квартире были до последнего. И вот буквально 3 дня назад началось, это просто ужас. Увидели, что горит 5-й этаж. Мы похватали, что смогли и выскочили. Что на мне надето и в рюкзаке нижнее белье – всё, больше ничего нет.
Где-то сбоку раздаётся выстрел и свист, небо освещается красной ракетой. Она сгорает, как комета, оставляя за собой яркий хвост.
– Мы спустились в подвал домика, питались своими запасами и гуманитаркой, её раз в месяц по коробке на семью давали. Магазины закрыты, всё закрыто. Продукты были, мы с соседями, у кого не было, делились.
– Как вам мобилизации удалось избежать?
– Меня никто не призывал. Нет, приходили повестки ещё в 16–17 году. Я не ходил, не солдат. Я на производстве работал, делал гипсокартон. У меня 14 лет стажа на гипсовой шахте – она возле Шампанских вин.
– Как вы всё это пережили?
– 26 февраля прошлого года у меня погиб брат, случайно попал под обстрел. Боялись выходить на улицу, поменьше шастали. В августе убило моего тестя, прямо во дворе. Мы всё равно не уехали, жили в своих домах.
Пока едем и говорим, меня не покидает чувство страха. Не могу отделаться от мысли, что два пикапа, груженные людьми, – идеальная цель. Но операция проходит успешно. Кроме нескольких прилётов в соседних кварталах, ничего опасного рядом с нами не происходит.
Пикапы тормозят во дворе так, чтобы стены прикрывали от обстрела.
– Давайте быстрее, быстрее! Спускайтесь в подвал! – парни торопят эвакуированных.
– Спокойно, всё страшное позади, вы в безопасной зоне, – вышел встречать людей Гонг.
Прилеты пугают мирных, при каждом взрыве они вздрагивают и сжимаются.
– Стреляют, твари… – говорит бабушка.
– Не переживайте, идите сюда, тут безопасно, – успокаивает Гонг.
Спасённые жители Артёмовска спускаются в подвал. Бойцы, уступают им места на стульях и раздают воду. Люди в шоке, у одной из женщин так сильно трясутся руки, что вода из бутылки проливается на пол.
– Тут безопасно, можете не переживать. Сейчас вас напоят, накормят, потом медики осмотрят. Дальше отправят в место, где беженцев размещают, – объясняет Гонг.
– Спасибо большое!
– Да всё нормально. Отдыхайте…
Работая военным журналистом, я не раз убеждался: самые откровенные истории люди рассказывают сразу после пережитой опасности. И сейчас, без расспросов, они сами начинают говорить.
– Меня зовут Артёмова Людмила Григорьевна, 1955 года рождения. Я пенсионерка, педагог, 30 лет проработала в детском саду. Работала и воспитателем, и заведующей, деток у нас было очень много. У меня был муж Артёмов Анатолий Дмитриевич…
Глаза Людмилы Григорьевны наполняются слезами.
– 10 августа летел самолет и осколками… во дворе его убили. А мы с собачкой были в доме. Выскакиваю, смотрю – а он мёртвый.
Парни с эвакуационной группы внимательно слушают. Кто-то наливал чай и раздавал людям.
– Когда началась война, появились украинские солдаты. Сначала они нам помогали, но когда убили моего мужа, я выскочила в панике, начала кричать, ни один не пришёл на помощь. Ещё у нас была связь, телефонная связь. Начали звонить, прибежали соседи. На второй день его похоронили. Даже вызывали батюшку.
Рядом сидит другая женщина. Очень похожа на говорившую, только моложе. Каждое слово отражается болью в её глазах.
– Это моя младшая дочь… Но у меня ещё была старшая. 24 сентября… Я уже не могу говорить…
Людмила Григорьевна заливается слезами, дочь ее успокаивает. Маленькая собачка облизывает руки, словно пытаясь облегчить их боль.
– 24 сентября начали стрелять. Когда моего мужа убили, меня старшая дочь забрала к себе, на Кирпичный, 25, это в переулке возле дамбы. Мы похоронили мужа моего, хотели эвакуироваться ещё тогда. Но нас, наверное, Бог берёг для вас. В переулок приехали 7 украинских танков, у нас он такой малюсенький. Мы кричим танкистам: «Куда вы прётесь?!» Поставили возле нашего дома, устроили там склад боеприпасов и начали стрелять. Мы выскочили, сейчас же всё взорвётся, они матом на нас: «Что вы тут бегаете, б***?» Потом вдруг загорелись их боеприпасы. Мы начали заливать их, танкисты снова матом: «Сейчас тут всё рванет, б***, заливай-не заливай!». Но они нам не позволили уехать! А в субботу, 24 числа, снаряд попал прямо в наш дом, он загорелся. Мы сидели в подвале, мою младшую дочь зацепило вот сюда, в бочочек. Она говорит: мы горим. В шоке выскочили, видим, что второй этаж полыхает, начали тушить.
– Пробовали вызвать пожарных, но никто не приехал, – дополняет рассказ матери младшая дочь.
– Это украинские танки стреляли по нам с дамбы, – продолжает мать.
– Они выехали выше, к очистительному заводу и расстреляли наш дом из-за того, что мы противились тому, что они хранят боеприпасы под стенами. Помню одного из них, сказал: всё равно мы вас убьём. Тушили дом два дня, уносили вещи. Нам сказали, что ничего вы всё равно не спасёте. Потом мы все пошли в подвал к соседям и оттуда несколько раз пытались эвакуироваться. Приехала за нами подружка старшей дочери Виолетты, и я уже сидела в машине. И этот, с танка, как стрельнет…
– Заклинила дверь в гараже, мама уже в машине с собакой. Сестра была во дворе, осколком её сразу насмерть… Прямо насквозь, – продолжила дочь пожилой женщины.
– Похоронная служба находилась в центре города, в наш район она уже не приезжала. Говорят, если сами доберётесь до кладбища, то похороним. Или в огороде хороните. Ищите, кого хотите. Но мир не без добрых людей, всё-таки нам помогли. Мы, наверно, из-за моего упрямства не уехали раньше. Но как можно бросить землю, в которой похоронен мой сын, где похоронены папа, сестра, и всё это творится на наших глазах? – восклицает Людмила Григорьевна.
– Мы 28-го приехали на улицу Мира, 71, откуда нас сегодня спасли. Там жили в дядиной квартире, он раньше уехал в ДНР. Без денег украинцы на эту сторону никого не пропускали. Люди помогли, деньги ему дали, и он уехал в Донецк. А мы не смогли, – продолжила её дочь. – Работали волонтёрами в школе, раздавали хлеб. Мне муж помогал разносить его по домам одиноких стариков. Потом, когда усилились обстрелы, нашу точку закрыли, перевели в ДК. С ноября в основном сидели дома. Было страшно даже выйти набрать воды в ручейке. После одного из обстрелов сгорела наша квартира. Соседям спасибо, помогли нам обустроиться в подвале, нас спасли, собачек наших спасли. Знали украинские войска, что мы находимся там. Но каждое утро, каждую ночь они стреляли со 2 этажа нашего дома. Нас не выпускали из подвала, даже за продуктами.
– Почему? – спрашиваю я.
– Потому что ждуны, предатели. А я просто на родине, на своей земле и хочу мира.
– Некоторые украинские военные относились к нам хорошо, хлеб давали, помогали продуктами и водой. А были и те, кто грабили, что могли. Хотя и осталась ерунда, – добавляет Людмила Григорьевна.
– Как я могла уйти, если сейчас не очень финансово стою на ногах? Мы этот дом купили только недавно. Родители помогли. Мы были уверены в стабильности. Работала, выполняла свой долг, я ничего не просила. И в итоге осталась без всего… А вот сейчас только прошу мира, – говорит ещё одна из эвакуированных женщин.
– Мира, мы всё время просим мира. Жалко, конечно, ребят погибших, жалко. Как сегодня нам помогали, защищали. Они под такими обстрелами шли в этот подвал, – добавляет другая.
– Нам соседка отдала генератор, это нас спасало. Мы закупили бензин на последние деньги, спустили из квартиры газовый баллон. Давно нет ни света, ни воды, нам надо было как-то жить! У нас не было цели никогда эвакуироваться на территорию Украины, потому что видела своими глазами, какой там беспредел творится. Я учитель, но не могу преподавать на русском! – делится сокровенным третья.
От этих рассказов сердце сжималось от боли. Военные сами выбирали свой путь, даже те, кто прибыл на фронт из колоний, шли сюда добровольцами… А мирные жители пережили настоящий ад, став случайными жертвами обстоятельств. Их жизни кардинально изменились в одно мгновение. Гражданское население, оказавшееся на линии боевого соприкосновения, условно можно было разделить на несколько категорий. Первая – брошенные родственниками старики, вторая – те, кто боялся покинуть свой дом, опасаясь мародерства, надеясь сохранить нажитое, третья – идейные патриоты, ожидавшие прихода российской армии и не представлявшие жизни без России. Но ни первые, ни вторые, ни третьи до конца не могли осознать, что значит, когда линия фронта проходит через твой дом, когда авиация и артиллерия стирают с лица земли целые кварталы, когда плотность стрелкового огня такова, что невозможно понять, где свои, а где чужие.
– Очень страшно было, – продолжила старшая из Артёмовых.
Дочь подхватывает:
– Даже сегодня: наши парни хотели выйти воды взять, на первом этаже был запас, только вышли – начался обстрел автоматными очередями. У нас в подвале газовый баллон. Все спрятались, собрались в одной маленькой дальней комнате. Мы надеялись, что нас освободят просто от этого насилия. Каждый раз прислушиваешься к словам: на каком языке разговаривают? А кто это? Форма у ВСУшников одинаковая, но полосочки разные на ней. Я учитель начальных классов, владею украинской мовой, на украинском языке попросила тех, кто на втором этаже засел, не стрелять в подвал. Мы мирные люди, без оружия, 7 человек. А в ответ нас начали закидывать гранатами. Осколки пробили газовый баллон, ужасный свист стоял, мы очень переживали, что он взорвётся. Но нам повезло. Потом резко стихло всё и раздался голос: «Мирные жители есть?» И тогда мы откликнулись, сказали, что дверь закрыта просто одеялом, никто не находится за дверью, что можно зайти, а хотите – мы выйдем с документами. Мы боялись, что нас снова гранатами закидают.
Речь мирных, которых сегодня эвакуировали с переднего края, очень сбивчивая, перескакивающая с темы на тему. Иногда тяжело отделить эмоции от фактов.
– Меня держит родная земля. Вчера в 5 часов утра к нам в подвал зашли ВСУ: «Почему вы не эвакуировались?» Может судьба, каждый раз нам что-то мешало. Мне приснился сон, что меня Виолетта зовёт, что при эвакуации меня могут убить. Проснулась и сразу к зеркалу – посмотрела на шею. Меня в моём сне ранило в шею, я кричу: «Виолетта!» И тут – взрыв! Рухнул соседний дом. Сон с явью сложился. После этого я стала бояться эвакуации. Понимала, что подставляю своих родных, но решила: что будет, то будет.
Вся их жизнь теперь умещается в небольшой потрепанный пакет. Да испуганная чихуахуа рядом. На войне ценности меняются. Всё материальное становится бессмысленным. Какой толк в деньгах, если ты потерял самых близких? Зачем навороченный телефон, если полгода живешь без света и связи? Люди успевали забрать лишь небольшую сумку, но чаще пакет или рюкзак. Я видел, как бабушка оставила деньги и украшения, а забрала иконы. С ними она прошла весь Артёмовск.
Кому-то кажется, что это далеко. И как будто не с нами. Попивая малиновый латте в центре Москвы, сложно представить весь ужас, который пришлось пережить этим людям. Когда в мгновение ока теряешь всё: дом, родных, будущее… Сильнее всего мне жаль стариков, второго шанса наладить и обустроить жизнь у них нет. Многим предстоит скитаться по родственникам или пунктам временного размещения долгие месяцы, если не годы.
– Сегодня была кульминация. Такой обстрел, думали, что все… Всех заживо похоронит… И тут вы… Честно, у нас очень ждал папа, всегда был патриотом России. Смотрел парады, всегда восторгался военными. И вот, наверно, все-таки мы с мамой исполнили его мечту.
– Всё-таки вы нас спасли.
– Не те люди, которые обещали эвакуировать на запад Украины… Украина, Россия, Белоруссия – это всё наша славянская земля. Мы Богу, наверное, всё-таки угодим, если будем вместе. И я очень вам благодарна.
– Как вы все это пережили? – спрашиваю я младшую Артёмову.
– Не знаю… Первый удар был 24 июля. Мы спали дома, разбудил очень громкий взрыв, аж уши заложило. Звонит моя коллега по работе: «Школы больше нет». Той школы, в которой выучилась и работала. Меня воспитывали, я воспитывала детей там. 24 числа июля оборвалась первая ниточка. А потом пошло и пошло… – говорит младшая Артемова.
– Но надо сказать, что разбивали все мирные объекты сами украинцы. Это я говорю со 100 %-й уверенностью, сама видела, – дополняет мама.
– Мы первые прибежали на руины школы. По ним военные ходят, делают снимки, толкают друг друга с ухмылкой: «Гарна работа?» Значит, хорошая работа, понимаете?
– Для нас это было как-то очень странно слышать.
– Они не хотели оставлять город целым. Приехал экскаватор и все коммуникации подземные, все разбил. Казалось бы, зачем? Зачем вы перебили электричество, воду выключили нам?
– Они думают, что разрушенное никому не нужно?
– Нормальные военные могут просто наблюдать за тем, как 2 девочки с вёдрами пытаются потушить ящики со снарядами? И при этом проклинают разными словами? Для меня до сих пор необъяснимо. Они не считают нас за людей.
– Что для вас было самым сложным? – спрашиваю старшую Артёмову.
– Смерть родных, смерть дочери и мужа. А сегодня, когда в подвал украинцы кинули гранату, когда пробитый осколком баллон газа начал шипеть и пищать… Мы решили, что всё, нам конец.
– Сестру убили прямо на глазах у мамы, – продолжила Артёмова-младшая. – Её последние слова: «Мне прилетело…». Наверно, это самый страшный момент за всё это время, самое страшное – смерть сестры, моей родной девочки. У меня даже подруг не было, только она. И когда я морально собралась, была готова вместе с соседом нести её тело на покрывале, я поняла, что если мы сейчас не предадим Виолетту земле, то соседский мальчик так и будет лежать убитым во дворе уже шестой день, и никто его не похоронит. И даже если обстрелы не прекратятся, мы всё равно её понесём. Самый страшный момент – когда мне пришлось везти её в кузове машины. Держаться за неё. А в это время горел наш дом и соседний. Полыхало всё вокруг, а машина неслась так быстро, это было ужасно. Мы приехали в похоронную службу, а нам говорят: «У вас 20 минут». Я понимаю, что девочку, которая всегда была красавицей, блондинкой, похоронят грязной, не переодетой. Это был для меня кошмар. Я сама её переодевала, сама обмывала, сама укладывала в гроб. Вот это самое страшное. Я закрываю глаза и вижу это, я никогда раньше даже в мыслях не могла представить, что переживу такое. И сегодняшний день… Мы все сидим в этой маленькой комнатке, я стою на пороге и кричу, не знаю кому, за этим тонким покрывалом, которое держится на двух гвоздиках. Я не знаю, что там, там неизвестность. Умрём мы сейчас все вместе или нет? Дождёмся ли мы финала, дождёмся ли мы победы?
– Дождались. Вот. Мы живые… – отвечаю ей.
– Спасибо вам большое, живые, – выдыхает Артёмова-старшая.
– Мы живые и все вместе. Вот собака даже Виолетты осталась. До сих пор меня не принимает, кусает меня. Он столько пережил, это маленькое существо, в подвале остались 2 чужих попугая, которых мы спасали из пожаров, – добавила её дочь.
Я сидел напротив Артёмовых, внимательно слушал их рассказ и еле сдерживал слёзы. Артёмовы из Артёмовска… Не знаю, насколько они были с нами искренни или говорили то, что, по их ожиданиям, мы хотели услышать. Когда каждый день находишься между жизнью и смертью, привыкаешь адаптироваться. Но мне очень хотелось верить, что они говорят то, что действительно чувствуют.
– Честно сказать, ещё не верится, что мы в безопасности. Вам спасибо большое, спасибо всем, – говорит младшая.
– Сейчас людей в санчасть отвезем, а оттуда в Первомайск, медицинскую помощь оказать. У людей шок, надо им помощь оказать. Всю помощь там окажут в оформлении документов, у кого их нет, опросят, – объясняет эвакуированным мирным жителям Гонг.
– Вот спасибо вам большое. Дай вам бог здоровья.
– Через считанные дни, я думаю, Бахмут будет наш. Уже Артёмовском. Противник это понимает и ощущает по нашему натиску. Вы сами его видели, убедились в профессионализме наших парней. Мы поможем вытащить мирное население, и остаться всем, – говорит командир.
– Да, все мы живыми останемся.
– Мы навсегда сюда пришли, это наша земля. Всё будет нормально, самое страшное уже страшное позади. Дальше будет хорошая мирная жизнь, возвращение в Россию. Всё отстроим, вон Мариуполь как отстроили. Съездите посмотреть, любо-дорого! – воодушевляет людей Гонг.
– Там и Северодонецк вроде бы строится, – говорит один из жителей Артёмовска.
– Да всё сейчас отстраивается, возвращается в Россию.
– Мы-то родились в Советском Союзе.
– Вот именно! Тогда знаете, как вместе жить и что всё обязательно восстановится!
В подвале школы, который освещали несколько тусклых ламп накаливания, в этот момент стало как-то странно уютно. Словно в одном месте собрались старые друзья. Семья Артёмовых смогла спасти из своего полуразрушенного дома только небольшой пакет. Мне было дико интересно, что же люди взяли с собой.
– Извините, а что там?
– Наши ордена родительские, дочка схватила… Моя мама воевала. Часть в сумке осталась в подвале. Мы не знали… как, как отнесутся к ним, прятали.
– Для меня – это драгоценности, – дополняет маму дочка. – Для некоторых людей это может какие-то железки, а для нас это жизнь.
– Это наша история, – продолжила мать. – Даже есть фронтовые фотографии …Родители мои на войне сначала связистами были, а потом перешли в роту сапёров.
– Они не очень рассказывали о войне… Дедушка был в Севастополе, защищал Севастополь, – протягивает мне фотографию Артёмова-младшая. – Дмитрий Парфёнович.
С черно-белых снимков улыбаются советские солдаты. Рядом подушечка с фронтовыми наградами.
– Мне кажется, вас тоже наградят такими медалями «За отвагу», особенно мальчиков, которые сегодня нас спасли. Как мы бежали с ними по этим руинам под обстрелами! Думаю, они достойны таких медалей.
– Достойны даже если бы спасли хоть одну жизнь человеческую, а нас семеро! Мы остались с мамой вдвоем и наш род, наверное, всё-таки закончится на нас. В музей потом передам эти награды.
– Тяжело, война – это самое страшное. Кто думал, что будет такая война? Никто не думал.
– В нашей семье теперь 2 девочки, мы выбирали мирные профессии. Мы никогда не думали, что нас коснётся война. Теперь мир, тишина – наверно, самые главные для нас слова.
Долгое время базовым лагерем разведвзвода 7-го штурмового отряда был подвал школы в Опытном. Я со Стасом – оператором – спал в комнате Гавроша, пока его не было. Ночью становилось прохладно. Стоящая в углу «сирийка» была капризна: либо дико холодно, либо дико жарко, среднего состояния нет. Мне казалось, что Гонг никогда не спит.
– Наверно, если бы родные были живы, не пошел бы воевать. Война – это горе и страдания. Я не хотел, но жизнь заставила. Пришлось прийти сюда, чтобы добиться справедливости. В момент, когда взял оружие и залез в окоп, в душе наступила тишина. Появилось внутреннее спокойствие. До этого я не знал, что делать теперь. Злился на самого себя за то, что не смог спасти родных. И только тут стало спокойно: я делаю то, что нужно и правильно.
– Русские и украинцы – это один народ?
– Я считаю, да. Я, например, украинец, но воюю здесь. Нет разделения, мы один народ. Кто-то решил нас разделить, кто-то так говорит, кто-то эдак. Поезжайте в Ростов или Краснодарский край – там ровно так же говорят, как на Украине. Якутию в 70‑80-е годы осваивали люди с Украины, и остались жить там. Что делить? Кто-то хочет просто разделять и властвовать. Людям внушают, что мы разные. А правда жизни такова, что мы – одинаковые.
– Против кого вы здесь воюете?
– Не воюю против народа. Я сам – часть этого народа. Я против киевского режима воюю.
– Почему?
– Мне изначально не нравилась политика этого режима. Я вырос в этой стране и не принял эти незаконные перемены. Они обернулись трагедией для моей семьи и огромного числа других. Даже обращение наше с пленными у нас совсем другое: и чай, и конфетка, и всё остальное. Человек рассказал, поехал дальше – может, даже на обмен. Зачем нам лишняя кровь? Чтобы мои дети жили так, как решили в Киеве, я не хочу. Видел, как за деньги идеологию прокачивали. Весь этот майдан и всё остальное кто финансировал? Кучка людей, которая сейчас оказалась неугодна новой власти. Куда их отправили? На Донбасс утилизировать. Многих из них уже нет, многих посадила сама же власть, которая благодаря им заняла высокие кабинеты. Палочка – она о двух концах. Как говорится: сегодня ты выступаешь за правое дело, а завтра правое дело осудит за то, что ты делал правое дело.
– За что вы воюете?
– За свою землю воюю. Украина, Россия – неважно, как её называют. Я вырос на постсоветском пространстве. До 14 лет жил в Якутии, потом на Украине. И считаю, что это моя страна. Взять Ростов, взять Донецк, взять Запорожье или еще что-то – это моя земля. Когда-то в детстве мы с родителями ездили в отпуск через всю страну. И никаких таможенных остановок, границ и всего остального, понимаете? Я хочу, чтобы мои дети путешествовали от Владивостока до Киева и обратно, вот и всё. Львов же центром культуры был! А превратили во что? В рассадник нацизма, как такое может быть? Даже сами львовяне не понимают того, что происходит!
– Что для вас самое тяжёлое на войне?
– Самое тяжёлое – врать людям. На войне нельзя врать в первую очередь самому себе, а потом людям. Пусть будет горькая, но правда.
– Можно конкретный пример привести?
– Допустим, по каким-то данным противник ушел с места предполагаемого захода, а ты понимаешь, что он никуда не делся. Ты честно говоришь парням: «Там есть противник и очень сильный, но надо работать». Иной раз приходилось самому ходить в штурм, чтобы люди знали: командир их не бросил на мясо.
– А почему для вас это так важно?
– Война закончится, люди домой вернутся… я буду этим жить. Для меня важно ходить с моими парнями на штурм.
– За что стоит умереть?
– За многое! Знаете, чем военные отличаются от гражданских? Мы имеем право умирать за них.
– Что, на ваш взгляд, сейчас происходит с Россией, с Украиной, с каждым человеком, во время всех этих действий?
– Рано или поздно вся Украина будет полем боя! Годами нагнеталось русофобство, и тут прорвался этот нарыв. Мы пытаемся его, грубо говоря, ликвидировать: вырезать, поставить какие-то дренажи.
Договорить не успеваем, привозят пленного, которого Гонг хотел допросить лично. По оперативной информации, это офицер СБУ.
– Я сейчас поднимусь посмотрю, что да как, и вернусь, – говорит Гонг и выходит из подвала.
Парни как раз приготовили горячий чай. Снова начали травить свои тюремно-фронтовые истории, в которых было непонятно, где заканчивается реальность и начинается фантазия. Гонга долго не было, решаю выйти на улицу. Дальше словно в рапиде: двор полуразрушенной школы, в центре пикап, вокруг него бойцы разведвзвода и Батя. Стоит прямо напротив багажника, на котором сидит пленный. В ночи его освещают пара тусклых фонариков.
– Звание?
– Старший лейтенант.
– Чего?
– Полиции.
– Имя, фамилия?
– Коваленко Руслан Витальевич.
– Вы знаете, где вы?
– Догадываюсь.
– О чем именно вы, Руслан Витальевич, догадывайтесь? Куда же вы попали?
– В Вагнер.
– В Вагнер?
– В плен.
– Объясните, Руслан, как вы полицейский из Одессы, оказались в Бахмуте? Обыски проводили или адресные проверки? Или может, регулировали движение на улицах? Как вы оказались на линии боевого соприкосновения?
– Добровольцем пошел с гарнизона полицейского… Мы думали, другая будет служба. Стояли на блокпостах, проверяли документы. А потом предложили сюда. Сказали: другая будет работа, более серьезная.
– Что именно вам сказали?
– Что будем участвовать в войне.
В глазах Гонга читается: «Сказочник, у тебя ровно одна минута». Биографию этого человека разведка уже знала в деталях. Но офицер украинских спецслужб продолжал играть роль добровольца-полицейского. Правда, легенда была сыровата.
– В том доме, где вы находились, были мирные жители?
– Нас довезли, мы зашли как помощь… Кто ещё в доме был, нас не предупреждали.
– Сколько вас находилось в доме?
– Я точно не знаю, когда собирались, нас пересчитали всех. Там были и раненые, основная часть. Были контуженые. В общей сложности 21 человек.
– То есть вас привезли ночью и бросили, как слепых котят? Связь у вас была?
– Связь у командира была, да.
– Где командир?
– Выпал, разбился.
– То есть командир ваш погиб?
– Да. Всё, всё сгорело.
– Ваши документы тоже сгорели?
– Да, мы зашли с сумками.
– Ещё раз: обычно полицейские носят документы с собой, а у вас их не оказалось. Вы никогда на работе не носите документы, я так правильно понимаю?
– Я их в сумку положил. Не дай бог, ранят или ещё что.
– Вы понимаете, что полицейский, потерявший документы – это ЧП? Все военнослужащие носят документы с собой. Откуда мне знать, как вас в действительности зовут?
– Я не скрываю, вы спрашиваете – я отвечаю.
– Вы говорите, что всё сгорело, куча раненых, и вы не слышали, как ночью наши парни выводили из подвала гражданских? Как-то странно это звучит.
– Я не вру. Мне нет смысла. Если б знал, я взрослый человек. Понимаю прекрасно, что дети или старики…
Сложно понять, что в этот момент происходило в душе Гонга. Возможно, он думал: вот такой же трус убил отца и сына. Его тон становился всё жестче, а голос грубее. После очередного ответа рука командира потянулась к кобуре пистолета.
– Жители дома сказали, что им стреляли под ноги, не выпускали никуда. А вы ничего не знаете, не слышали. Как-то не верится, честно. Какой территориальный батальон с вами стоял?
– Не знаю, когда они отступали, нас забрали с собой.
– Кто отступал?
– Тероборона.
– Тероборона какого города?
– Винницкая.
– А что тероборона Винницкой области тут делает?
– С разных регионов.
– С разных регионов вас сюда привезли защищать Бахмут. Правильно?
– Украину.
– Вы в курсе, что сейчас это территория Российской Федерации?
– Нет.
– Плохо. Донецкая и Луганская области – это субъекты Российской Федерации. В чём смысл защищать Украину в Бахмуте, где её уже нет? Вы отстаиваете права Украины, которая убивала мирных граждан Донбасса. А теперь считаете, что вы защищаете Украину. Почему ж вы не защищали Украину на Донбассе, когда украинцы украинцев убивали? Донетчина и Луганщина – там же граждане Украины жили, которых вы убивали. Вы решили, что это другие люди, да?
– Я тогда не вникал в это всё…
– Вы же про 2 мая в Одессе, я так понял, тоже не знали и не слышали? Судя по всем вашим ответам, вы нигде не участвовали?
– Я и правда аполитичен.
– Множество одесситов ушло воевать за Донбасс после 2 мая. Куча ваших земляков воюют здесь, на нашей стороне. Хотят вернуться домой и жить в другой стране. Государство, убивающее своих граждан, не имеет права существовать. В 14-м году вы тоже участвовали где-то в войне здесь, на Донбассе?
– Нет.
– Я думаю, органы разберутся, где вы участвовали и как… Но лучше правду сказать.
– Не, всё как я вам рассказывал, блокпосты…
– В 14-м году тоже на блокпостах стояли, да? Где?
– Заняли Славянск, я там стоял.
– Я так понимаю, вы очень идейный.
– Нет, нет.
– Вы в Славянске встали на блокпосты… Вы в полиции были или в каком-то добровольческом корпусе?
– Было просто интересно, понимаете, командировки, деньги…
– Что вы делали в Славянске?
– Наводили порядок.
– Порядок? Вы же понимали, что Славянск тоже был украинским городом, и его жители были гражданами Украины? Зачем вы город обстреливали?
– Я не участвовал в таких вещах.
– Сейчас вы говорите: «не участвовал». Но вы же приехали туда, чтобы порядок навести?
– Просто, да, там были вот эти все моменты…
– Какие? То, что люди не захотели терпеть террор? Там были граждане Украины и здесь тоже граждане Украины, в вашем доме. Семь человек, которые плакали о том, что их не выпускали, стреляли, запугивали: «Сейчас убьём!».
– Не знаю. Я ранение получил. Обгорел сильно, почти ничего не вижу. Полз просто по трупам, понимал, что если сейчас останусь, и БК взорвётся и всё…
– Как складно вы врете!
В этот момент время замедлилось в несколько раз. Словно на крупном плане, я увидел руку Гонга, которая достает из кобуры Стечкин, обреченный взгляд пленного. На миг встретился с глазами Гонга. В них боль и жажда справедливости.
– Я не вру. Мне смысла нет… – цепляется за последний шанс офицер украинских спецслужб…