26 марта 2023. Центр Артемовска. Финальный бой за девятиэтажку, ставшую опорным пунктом обороны ВСУ на этом участке фронта. Штурм идёт вторые сутки.
Шесть утра, двор школы. Гаврош и Этикет осматривают автоматы, проверяют магазины в подсумках.
– Не впервой и точно не в последний! – усмехается Этикет.
«Бахмут такси» везёт командира разведвзвода Гавроша и старшину Этикета на передовые позиции. Из Опытного в Артемовск – прямая дорога, по бокам частный сектор. Почти все дома разрушены или повреждены. На подъезде к центру машина тормозит.
– Дальше пешком, – командует Гаврош.
Вперед, к стартовыми точкам штурмовых отрядов. На 8 утра назначен очередной «накат» на девятиэтажку.
– Вот как бывает: раньше с девчонками здесь гулял, а теперь с автоматом бегаю, – пробегая мимо сгоревшего кафе, бросает Гаврош.
Он родом из этих мест, отец Гавроша живёт в Часовом Яре. Этот город видно с окраин Артёмовска. Там сейчас ВСУ, связи нет. О том, что случится, если украинцы узнают, кто его сын, думать не хотелось. Для Гавроша эта война слишком личная. Как и для Гонга, который вырос в Днепропетровске. Вокруг было много парней с Одессы, Харькова, Луганска, Донецка… Даже некоторые «кашники» с этих мест. Смесь «Тараса Бульбы» и «Тихого Дона». Пока Гаврош осматривал стартовые позиции, Гонг инструктировал парней из группы огневой поддержки. По меркам «вагнеров», где не было званий, а только должности, командир взвода и его зам – очень важные люди. Могли спокойно сидеть в штабе. Но им важно быть вместе с парнями.
– Как вы тут оказались? – спрашиваю Гонга.
– Когда все эти движения начались – майданы и всё остальное – я особо не обращал внимания. Но потом война вошла в мою семью, зацепила родных и близких. Вот в чём дело. Принял решение уйти в ополчение, с 2014 года начал военную карьеру. Наверное, даже не карьеру, а путь, который изменил судьбу и, надеюсь, поможет вернуться домой.
– Что произошло?
– Трагедия, которая привела к тому, что я начал воевать.
– Вы кого-то потеряли?
– Да… и смерть очень такая… Нужно разбираться на месте, когда приеду. Туда, где я жил.
– Можете рассказать, что случилось?
– Гибель родных… Знаете, когда государство убивает людей, которые кормят это государство, оно не имеет права на существование. Я так считаю. Подробнее я не могу вам рассказать, потому что родные, близкие находятся на той стороне. Не хочу, чтобы они пострадали. Но придёт время, я всё скажу, всё озвучу.
Гонгу тяжело дается каждое слово. Штурмовать для него куда легче, чем открывать душу. Он говорит спокойно, но делает длинные паузы. Словно мыслями не здесь, а со своими родными. Я не знаю, что спрашивать. Война – это не карты со стрелками, а разрушенные судьбы.
– Кого вы потеряли?
– Сына и отца… Звонок от родных был, сообщили. Я воюю, чтобы добиться справедливости. Чтобы люди, которые совершили эти злодеяния, понесли наказание. Чтобы понесли наказание правители и богачи, с подачи которых на Украине происходят многие ужасающие вещи. Они дали националистам оружие, дали возможность совершать рейдерские захваты, во время которых происходили трагедии. Мотивируя тем, что так борются с русским миром. Все эти националистические движения, которые коммерческие структуры нанимали как охранников, они на самом деле существуют как военные неонацистские формирования. Они проводили рейдерские захваты, а всем говорили, что это борьба против русского мира. На самом деле, все это был лишь повод, чтобы уничтожать и забирать имущество. На Украине пошли формирования националистических батальонов, «Правого сектора»[42], добровольческих корпусов, которым платили за то, что они выполняли акции по устрашению населения. Чтобы показать всем: вот что будет с теми, кто поддерживает русский мир. Соответственно, люди на Украине в страхе жили и живут. Под эти жернова попала и моя семья.
– А кто их убил, известно?
– Да, известно. Для того чтобы это всё прекратить и наказать виновных, я и воюю. Можно сказать, за новую Украину – за ту, что может быть, будет в составе России или отдельным государством. Это всё решится после победы, как оно будет.
– Почему так поступили с вашими родными?
– Скорее всего, чтобы просто забрать хозяйство и имущество. Мы работали, платили налоги. Кому-то понадобилось наше добро, не получилось забрать без крови – решили забрать так. Кто-то бы, наверное, и смирился, ведь умерших уже не вернуть. Я не смирился. Решил вернуться и покарать.
Майдан и то, что за ним последовало, кровавыми жерновами перемололи жизнь Гонга, как и миллионы других граждан Украины. На момент нашего знакомства дядя Витя воевал девять лет. В полуразрушенном здании, в потёртом бронежилете и каске, на фоне своих бойцов, одетых по последней тактикульной моде, он выглядел как ополченец первой волны. Но в кажущейся простоте был весь Гонг. Не выделяться – главный принцип, который во многом сохранил ему жизнь. Лишь глаза полны боли и силы. Силы желания вернуться домой.
– Если мы не будем помнить своих предков, своих родителей, то мы тогда никто, не общество. Я взял оружие в руки. Я не хотел мириться с утратой. Если вы хотите что-то забрать, то не убивайте, просто заберите. Никому не позволено убивать…
– Сколько лет было сыну?
– Почти 17 лет… – Гонг замолкает, сжимает губы. – Я не буду вдаваться в подробности, это больно. Можно было просто забрать. Убивать безоружных… показать свою всесильность, вседозволенность, вогнать в ужас и шок, подавить волю… Придет время – ответят за всё. Все эти нацбаты и добробаты, все-все будут наказаны. Я вам гарантирую.
– Кем был ваш отец?
– Самый простой человек – своё хозяйство, поля. Мы с ним всегда тесно общались, это человек, который мне дал жизнь и воспитал. Научил меня всему. Он был рядом, когда мне было тяжело, был опорой семьи. Сейчас много говорят о том, что на Украине свобода, незалежность или ещё чего-то подобное. Нет там никакой свободы и не было никогда. Если вы неугодны, то все… О какой мы свободе говорим, если государство уничтожает людей, которые его кормят?
– Вы были хорошим отцом?
– Да, пожалуй… Самое важное – быть собой. Поступай так, как велит сердце, не причиняя вреда. Сын, хоть и юный, всегда был опорой в хозяйстве, с удовольствием гостил у дедушки. Вместе они ходили на рыбалку… Знаете, это и есть счастливое детство: когда есть место, куда можно вернуться, и тебя ждут с любовью. Отцовский дом – это дом, где тебя любят, где тебя ждут и всегда есть место для тебя.
– Вы скучаете по родным?
– По многим вещам тоскую, но это мне придает силы, я знаю, для чего я здесь и что делаю. Это приближает к цели. Память о близких мотивирует работать. Надо работать, надо учиться для того, чтобы приблизить этот день. Не день расплаты, а день победы. Я не каратель.
В тот день разведвзвод Гонга пробирался по центру Артёмовска. Рядом шли бойцы Плюща, командира третьего взвода. Именно тогда я осознал, насколько уникально всё устроено у «Вагнера». Привычные армейские рамки вроде «роты» или «батальона» здесь были лишь условностями. Взвод Гонга насчитывал почти полтысячи человек – цифра, которая в любом уставе звучала бы как безумие. А весь седьмой штурмовой отряд, в который входил разведвзвод, приближался к пяти тысячам бойцов… Настоящая маленькая армия, готовая к бою.
Гонг берёг парней, просчитывал варианты, как выполнить задачу не мясным штурмом, а военной хитростью. Девятиэтажка, за которую шел бой – соседнее здание. Здесь группа поддержки: пулеметчики и гранатометчики. Отсюда Гонг командовал боем.
Гонг – заместитель командира разведвзвода 7-го штурмового отряда ЧВК «Вагнер»
– Командир, наши разведали, укропы заминировали подвал. Хотели подорвать дом вместе со своими, когда мы будем заходить, – сообщил голос из рации.
– Принял. Надо обезвредить мины, надо обезвредить… Главное, парней береги, – ответил Гонг.
Он превосходно разбирался в минно-взрывном деле, учил ему своих бойцов. В Артемовске ВСУ активно применяли тактику подрыва зданий, которые штурмовали «вагнера».
– Обезвреживать приходится и двухэтажки, и трёхэтажки, и пятиэтажки. Заходили, парни обрезали вовремя провод, а так бы дом полностью сложился. На третьей пятиэтажке не успели обезвредить, парни в первый подъезд заскочили, а укропы 2 подъезда сложили… К счастью, наши все живы остались. ВСУ минируют всё. Сложили в частнике целый дом перед нами. Мы только заскочили, он «фффух» – сел, всё в труху. Перед этим мы вытащили мужчину – гражданского, он рассказал, что там полный погреб ТМок[43].
Девятиэтажку в центре Артемовска ВСУ планировали сложить по такой же отработанной схеме: в момент захода внутрь штурмовых групп.
– Сейчас парни получат информацию, я думаю, сможем снять мины, тогда и будем заходить. Даже здесь на улицах они оставили ловушки для пехоты, которые мы обезвреживаем. И на технику поставили, самоделки вместе со штатными боеприпасами. Сейчас всё решим, – сообщил Гонг.
Девятиэтажка была под огневым контролем ЧВК «Вагнер». Тем, кто был внутри, оставалось либо сдаться, либо погибнуть. «Гонг» хотел обойтись без лишних смертей. И своих, и чужих. Для меня он стал примером настоящего командира, эдакого народного «бати», которого жизнь заставила взять в руки оружие.
– Вы хороший командир?
– Не знаю, о себе сложно судить. Надо спросить солдат. Большая часть парней называют меня батей.
– Что это для вас значит?
– Для меня это ответственность. Если тебя называют отцом, то ты должен сберечь своих сыновей. Я переживаю за своих бойцов, очень сильно переживаю. Они мне как дети.
– Зачем вы ходите на передний край? Вы же можете из штаба командовать.
– Начальство меня ругает за это, но по-другому не могу. Когда солдат слышит голос командира на поле боя, это значит папка пришёл и на 100 % решены проблемы. Я думаю, что поступаю правильно.
– Что вам помогает на войне?
– Наверное, тяга к знаниям. Всегда надо учиться: у подчиненных и у врага. Мне нравится.
– А что мешает?
– Наверно, прямота мешает иногда жить.
– Почему?
– Честные высказывания могут иметь негативные последствия.
– Например?
– Не могу точно объяснить, всё зависит от ситуации. Но для того, чтоб исправить некоторые вещи, зачастую приходится резать неприятную правду-матку.
– Что вами движет? Месть? Боль?
– Наверно, даже не боль, а память. Если не буду помнить отца своего и сына, кто я тогда такой? Мой отец честно трудился всю жизнь. И я честно трудился. Почему кто-то должен прийти и забрать его жизнь? Да, это больно, это трагедия, я не мог зло предотвратить, но могу его наказать. Ради достойной и спокойной жизни других людей.
Он замолкает, глядя куда-то сквозь. Тут из рации раздается голос:
– Командир, одна из групп наткнулась на мирных. По их словам, в подвале женщины и дети. Выйти не могут, двор простреливается.
В глазах Гонга мгновенно появляется блеск – холодный, собранный. Он выкручивает громкость на полную.
– Командир, что делать с гражданскими? – спросил боец.
Гонг отвечает без капли сомнений:
– Аккуратно, парни. Сперва проверить всё. Разминировать, только потом в подвал. Не суйтесь бездумно.
Делает паузу, переводит дыхание и добавляет:
– Мирных вытянуть нужно во что бы то ни стало.
Если в подвале действительно гражданские, то их нужно срочно спасать. Здание может в любой момент взлететь на воздух. Но как эвакуировать мирных во время боя, не ясно. Как только украинский дрон-разведчик заметит, что из подвала выходит группа людей, артиллерия противника сразу накроет весь сектор.
– Командир, можем поработать для прикрытия, когда выводить будут.
– Хорошо-хорошо, дежурим.
В аду боёв, среди разрывов снарядов и шквала пуль в городе укрывались сотни, а то и тысячи мирных жителей. Они были лишены тепла, еды и воды.
– Могут погибнуть мирные люди. Мы делаем всё для того, чтобы они вышли живыми. Всё, что от нас требуется – это наша работа. Наша работа, – Гонг продумывает план эвакуации.
Парни, с которыми я говорил там, в зоне боевых действий, признавались, что именно встречи с мирными людьми стали переломным моментом.
– Для меня это наши люди. Мне их жалко очень. Тяжело видеть, как всё, что нажито за жизнь, исчезает в один миг. Но ничего, скоро мы закончим эту войну.
Неискушенному в войне человеку сложно представить, какой непрерывный поток проблем обрушивается на командира в бою. Пока Гонг пытается организовать эвакуацию, ему сообщают о ранении одного из солдат.
– Командир, у нас 300. Тяжёлый.
– Есть возможность забрать? – сразу переключается Гонг.
– Да, будем пробовать.
Парни хватают брезентовые носилки и бросаются вперед. Их задача – вынести раненого из красной зоны, где гремит бой, в оранжевую, к медикам. Хотя и там небезопасно, снаряды прилетают регулярно, но хотя бы нет прямого огневого контакта с противником.
Четверо бойцов тащат «трехсотого» по разрушенным кварталам. Спотыкаются о битый кирпич, тянут на руках, торопятся. Никто не замечает, что несут парня вперёд ногами. Он истекает кровью. В воздухе словно застыло предчувствие смерти. Дрон или мина могут накрыть в любой момент. Пробираясь по завалам, эвакуационная четвёрка спускается в подвал.
Раненого кладут на подобие кушетки. Тусклого света налобных фонариков едва хватает для осмотра. Через руки этих фронтовых санитаров прошли сотни раненых. Каждое движение выверено до автоматизма. Один разрезает одежду, другой исследует изрешечённое осколками тело, третий готовит препараты. Задача этой – самой первой медицинской точки – стабилизировать состояние. Сделать так, чтобы боец не умер, и попытаться остановить кровь. Парень начинает терять сознание.
– Эй, дружище, держись! – кричит санитар.
Бьет по щекам. Другой вкалывает кровоостанавливающее. Но силы раненого на исходе. Он отключается. Перестает дышать.
Парни начинают непрямой массаж сердца: давят на грудь, искусственное дыхание. Секунды тянутся, как часы. Никто не думает ни о чём, кроме одного: дышит – не дышит? Напряжение такое, что звуки боя притупляются. После каждого нажатия на грудь слышно, как из лёгких выходит кислород. У бойца никаких признаков жизни. Кажется, реанимировать бесполезно. Но парни продолжают.
Я вдруг понимаю, что именно в этом моменте и заключен весь смысл войны – не в отвоеванных метрах, пораженных огневых точках, а в одном вдохе боевого товарища. Неожиданно изо рта выходит еле заметная струйка пара. Затем все слышат отчетливый вздох.
– Братец, приходишь в себя! Отлично! Давай-давай, живи!
На бойца страшно взглянуть: грудь, спина и бока в осколках. Что можно обработать в полевых условиях – обеззараживают, накладывают бинты. Одна из ног – перебита, устанавливают шину, фиксируют перелом. Стабилизировав состояние, раненого относят к машине. «Бахмут такси» везёт его на следующую точку.
В это время парни Гонга уговаривают оставшихся в девятиэтажке бойцов ВСУ сдаться. Но один, особо идейный, не соглашается. Требует гарантии, что его не обнулят. Парни озвучивают ультиматум: плен или смерть. Судя по настроению сослуживцев особо идейного, они готовы сами с ним разобраться.
– Командир, пленных взяли. Часть из девятиэтажки сдалась! – сообщил Гонгу один из штурмовиков.
– Молодцы-молодцы, давайте дальше. Только аккуратнее, здание заминировано. Надо сперва всё снять, потом выводить.
Наступает самый напряженный момент: девятиэтажку удаётся взять без потерь, но в подвале – мирные. И если командиры ВСУшников поймут, что их бойцы на точке сдаются в плен, то дом немедленно взорвут. «Гонг» решает, что кто-то из пленных обязан знать схему минирования.
– «Яков», «Яков» – «Гонгу», – говорит он в рацию.
Тишина. Шипение эфира. Ответа нет. Гонг хмурится, выходит на другого бойца:
– «Норвин», «Норвин» – «Гонгу».
Через несколько секунд сухой голос:
– На приёме, на приёме.
– Опросите пленных, пленных. Нужна информация, чтоб снять мины.
– Принял, принял, сейчас.
Общение по рации – особое искусство. Для человека непосвященного оно выглядит как разговор на тарабарском. Но на самом деле у каждого слова в эфире есть свой смысл. Позывной, шифр, координаты. Даже привычка все дублировать по два раза имеет значение. Сигнал часто глушат, чтобы нужная информация дошла до адресата, её приходится озвучивать несколько раз. Дядя Витя командует боем и при этом успевает объяснять нам, что происходит:
– Сейчас получим информацию от пленных, для того, чтобы разминировать и оставить здание целым.
Рация не умолкает ни на секунду. Бои идут не только на этом участке, но и по всему центру Артёмовска. «Вагнер» продвигается вперёд по всей линии фронта. Мы видим происходящее лишь с одной небольшой точки, но глобально это гигантская битва, в которую вовлечены десятки тысяч человек. Пригожин сравнивал «Бахмутскую мясорубку» со Сталинградской битвой, учитывая количество снарядов, применяемых ежедневно. Не берусь судить, насколько уместно это сравнение. Но мне, как человеку, далёкому от военных действий, это место казалось филиалом ада на Земле. Мои размышления прерывает очередной голос из рации:
– Они говорят, что никто не знает схему минирования. Им просто сказали, что там заминировано. Когда будет команда, надо будет поджечь жгут и съе***ться, – докладывает боец.
– Да, но ты скажи, кому это говорили, что нужно близко к этому жгуту подойти. Как принял? – даёт команду Гонг.
– Да, да, принял на пятёрочку.
– Где еще могут быть мины, узнай у них, пожалуйста.
– Узнаю, узнаю, но говорят: только одно место было.
Как именно был заминирован дом, пленные не знали – или не хотели говорить. Хотя особого выбора у них не было: в случае взрыва под завалами окажутся все.
В подвале девятнадцать человек – бойцы территориальной обороны ВСУ. Их забросили на точку ночью, даже не сказав, где они находятся. Только утром выяснилось, что это Артёмовск и им придётся отражать накат «вагнеров». По лицам видно – ни уверенности, ни фанатизма. Уставшие, растерянные люди, которые не понимают, за что воюют и почему.
– «Гонг», «Гонг» – «Якову».
– «Гонг» на связи для «Якова».
– Нам нужно поджечь жгут, жгут, чтоб всё взорвалось.
– Да, я принял. Смотри, ещё нюанс для того, чтобы подойти. Возможно, есть сюрпризы, расспроси их. Они 100 % знают, потому что они двигались по этому зданию. И спроси: кто близко подходил к этим минам. Как принял?
– Принял. Парни сейчас всё сделают, сейчас обезвредим мины, и всё будет нормально.
– Всё, группа вышла.
– Всё, отлично, ждём, пусть идут.
– Принял, принял.
Группа разминирования выдвинулась к месту закладки, прихватив одного из пленных. «Гонг» переживал: там могут быть ловушки. Не заметишь проводок или леску – взорвешься. Помимо стандартной схемы установки мин, противник использовал обманки. Сапер снимал заряд, как привык, и подрывался.
Гонг не находил себе места. Разминировать сам сейчас он не мог – сектор между зданиями взял под контроль украинский снайпер.
– «Гонг», «Гонг» – «Якову», – снова оживает рация.
– «Гонг» на связи для «Якова».
– Командир, они, короче, говорят: «Мы не в курсе». Вчера утром, бл***, пришли, говорят. Но им ничего не говорили, где ходить, а где не ходить. Никому не говорили, где, что заминировано.
– Да, я принял. Спроси их: может, они знают, где мины, всё равно кто-то подходил. Как принял?
Связь прервалась. Рация шипит. Гонг раз за разом пытался связаться с саперной группой.
– «Яков», «Яков» – «Гонгу».
– На приёме, на приёме. «Яков».
– Смотри: любопытство кого-то всё равно одолевало, нос свой туда совали, подходили они 100 процентов. Спроси об этом. Как принял?
– Принял на пятёрочку.
«Бахмутская мясорубка» стала одним из самых медийных сражений в современной истории. Западные СМИ создали из города образ неприступной крепости. Сюда приезжал Зеленский, под камеры обещал, что город никогда не сдадут. Но чем дальше продвигались бойцы «Вагнера», тем пессимистичнее становились прогнозы западных журналистов. Создав из Артёмовска символ «Фортеции», командование ВСУ попалось в ловушку своей же пропаганды. Чтобы остановить натиск «Вагнера», сюда были переброшены лучшие силы: наемники, нацбатальоны, наиболее боеспособные армейские части. Командование «музыкантов» перемалывало самые лучшие подразделения армии Украины. Рация Гонга снова зашипела, затем из неё раздался голос:
– Есть здесь один, кто может всё сделать.
– Всё, тащите туда и пусть разминирует, если хочет жить. Как принял?
– Принял на пятёрочку, командир.
– Тащите, пусть показывает, как и что. Сейчас всё снимем, уберём. Ничего, ничего, я думаю, здание останется целым и всё будет нормально.
За девятиэтажкой начинались главные административные здания города. Цель, к которой шли месяцами кровопролитных боев, была хорошо видна. Это придавало парням дополнительных сил.
– Впереди обладминистрация, практически центр Бахмута, ещё 150 метров и мы – короли жизни. Поднимем наш флаг однозначно над зданием обладминистрации. И еще над многими. Там рядом городской совет. Парни красавцы. Вообще красавцы! – Гонг явно воодушевлён.
Продвижение штурмовых групп идет сразу с нескольких сторон. Заняв стратегические высоты вокруг города, бойцы «Вагнера» сильно испортили жизнь ВСУ. Противник вынужденно оттянул в Часов Яр свои артиллерию и штабы. К кульминации боев за Артёмовск основу штурмовых групп ЧВК «Вагнер» составляли бойцы из мест лишения свободы. По оценкам американской разведки, на момент активной фазы боев за город со стороны ЧВК «Вагнер» участвовало порядка 6000 сотрудников и 35 тысяч бойцов из зон.
– Кто эти парни, воюющие рядом с вами?
– Все они – герои!
– Почему вы так считаете?
– Они несут тяжёлую ношу, которую, возможно, другие не смогли бы вынести. Тот, кто подносит патроны, кто заряжает оружие, кто встает в полный рост и идёт на пулемёт.
– Как командир, можете ли вы оценить этих ребят, «проектантов», как они проявляют себя на поле боя?
– Отлично! Некоторые просто замечательно! Я горжусь, что служу с ними в одном строю. Они очень хорошо себя проявили. Да, у них свой «проект», но среди них есть хорошие люди, заслуживающие нового шанса. Думаю, они многое поменяли в своей жизни. Грубо говоря, перековались в голове и в сердце. Вспомните Великую Отечественную: многое было точно так же. Люди потом возвращались домой, заводили семьи и просто жили.
– Насколько это возможность начать жизнь с чистого листа?
– Практически для всех… Все стараются… Вернуться домой к семьям. У кого-то большой срок, он провел много времени в тюрьме, а тут подходит и говорит: «А у меня есть планы». Человек хочет жить, вы поймите, по-другому жить. Глянув смерти в глаза, он понимает, что многое в жизни потерял.
– Вы сказали, что это перековывает человека.
– Да.
– А в чем это проявляется, можете объяснить?
– Глаза людей другие – меняются. Глаза – зеркало души человека. И к семьям они обращаются по-другому.
– А лично для вас, как для командира, когда только первые ребята такие пришли, тяжело было перестроить привычную работу? Наверняка сперва относились с настороженностью?
– Тяжело, что процесс обучения для них очень короткий… Если бы можно было его увеличить, было бы идеально. Но всё зависит от людей, опять же. Кого-то нужно подтолкнуть, кого-то подпихнуть, кого-то подвести. Как с детьми, просто с детьми… Они разные, разный возраст, кто-то балуется, кто-то ещё что-то, нужно подвести их к общему знаменателю. К сожалению, времени на обучение мало, но люди быстро схватывают, быстро понимают, быстро всё аккумулируют. Видя, что происходит, люди начинают тебе подражать. У некоторых проявились организаторские и лидерские способности. Мы многих назначаем командирами взводов и отделений. Поначалу да, мы все относились с настороженностью. Но сейчас мы к этому спокойно относимся, независимо от того, «проектант» он или сотрудник компании. Или даже наоборот, есть «кашники», которые командуют сотрудниками и показывают отличный результат. Все зависит от качеств человека. Могу вам пример привести: у меня есть боец, с которым было очень тяжело. Он там знатный сиделец и всё такое. Думал, будет всегда идти сзади. А во время первого боя всё по-другому вышло… Такой, знаете, монстр вырос: и туда, и сюда побежал… Оказывается, в нем что-то спало, а тут проснулось, понимаете? Да, его ранили, он поехал лечиться, но он достойно себя повёл. Война многие вещи проявляет, многие. Лучшие качества. Но всякое бывает. Есть и худшее. Но всё равно все тянутся к лучшему.
Когда живёшь в подвалах со штурмовыми группами, вместе спишь, ешь, видишь, как они работают, получают ранения, погибают, как бы ни хотел, ты не можешь остаться беспристрастным наблюдателем. Да, ты понимаешь: вокруг убийцы, разбойники, мошенники, воры, но их преступления уходят на второй план.
Ярлык – «уголовник» отпадает, ты начинаешь видеть в них, в первую очередь, людей: сыновей, мужей, воинов. Один из главных вопросов, который занимал меня всё время нахождения в зоне боевых действий: возможно ли искупление вины подобным образом? Искупление огнём фронта или смертью? У Гонга было своё мнение.
– Не думаю, что смерть – это искупление. Грехов или ещё чего-то. Если человеку дана жизнь, значит, никто не вправе её у него забирать. Здесь, скорее всего, выбор человека: пойти на войну и выполнить свой долг. Выполнил честно свой долг и погиб. Это, я думаю, достойно. Но не считаю, что это искупление.
– Почему?
– Я сейчас объясню. Даже если говорить о людях, совершивших проступки и понесших наказание, они сами сделали выбор, придя сюда. Они хотели что-то сделать, изменить свою жизнь к лучшему. Кому-то удалось выжить, кому-то – нет, он погиб. Честь и слава ему. Но он сделал свой выбор. Это не значит, что он что-то искупил. Он выбрал этот путь, и, безусловно, нужно отдать должное этим людям. Многие из них, достойные, могли спокойно оставаться дома, всех обсуждать, но они отправились сюда. Однако это не искупление, на мой взгляд.
Безусловно, война меняет всех. Заглянув в глаза, можно многое понять о человеке. Некоторые вещи происходят неосознанно. Парни проходят первый бой, второй, третий, а потом смотришь – они уже матёрые. Война быстро ставит людей в рамки: либо ты учишься и побеждаешь, либо не учишься и проигрываешь. Всегда надеяться только на везение – глупо. Сегодня тебе повезло, а завтра – нет. Каждый осознанно работает над собой, внутри, потому что, уходя домой, парни становятся другими людьми, совершенно другими. Многие говорят: «Командир, мы вернемся».
Пленный, который согласился попробовать разминировать дом, начал сомневаться в своём решении. Но Гонг дипломатично напомнил, что фронт – не место для дискуссий.
– Если пленный хочет, и если ему это доверили, он должен всё это снять, чтоб вернуться живым домой, – говорит Гонг в рацию. Затем поворачивается и объясняет свои слова: – Они сами всё это заминировали, сами взрывали дома обычных людей. Разруха, конечно, Попасная отдыхает. Ничего. Как говорили, крепость Бахмут? Нам тут осталось до центра 150 метров, и наша обладминистрация. Дело времени, каких-то часов.
Упёртый, который не хотел сдаваться, оказался командиром. Его решили оттягивать с переднего края отдельно от товарищей.
– Командир, всё, этого забрали.
– Отлично, красавчик, ты лучший, браток!
– Командир, это вы у нас лучший.
– «Гонг», «Гонг» – «Лему».
– «Гонг» на связи для «Лема».
– Пришел этот карандаш. Что с ним делать?
– Пусть он тебе рассказывает, какой должна быть последовательность взведения этого механизма. Как принял?
– Принял на пятёрочку!
– Выйдешь на меня потом. Сейчас он расскажет, как разминировать.
«Карандаш» – это пленный, который вызвался помочь нашим сапёрам снять мины. «Карандашами» называли любого человека, так обозначали людей. Мы – журналисты для «Вагнера» тоже были «карандашами».
Человек привыкает ко всему. Жить в подвале, мало есть, мыться влажными салфетками, терпеть обстрелы. Даже страх смерти со временем притупляется. Не сойти с ума на фронте помогает чёрный юмор. Он настолько чёрный, что находится за гранью человеческой морали. Но без него – никуда. В ожидании, пока разведка разминирует здание, один из бойцов начал травить истории про мирных.
– Выводим их, один спрашивает: хату мне раз***ли, это страховой случай? У меня спрашивает: страховой случай или нет?! Я говорю: наверное, нет, ни одна страховка не подписывается на то, что по дому будут еб*** из РПГ. Причём много, массово, – смеясь, говорит один из штурмовиков.
– Да ты чё, это самый что ни на есть страховой случай. Вот возьмём ВСУшников в плен, а потом отправим сюда завалы разгребать, строить, штукатурить, травку сажать… На самом деле, мы не кровожадные, – отвечает другой.
– «Гонг», «Гонг» – «Лему».
– «Гонг» на связи для «Лема».
– Командир, он рассказывает, что чисто поджечь надо и всё. Длинный провод, минута времени. Как ты говорил.
– Да, я принял. До взрывателя дотянуться невозможно, я правильно понял?
– Да, да.
– Нужно её достать, и всё. Только смотри, не повреди. Подведи к тому месту, где, как ты думаешь, она стоит. Принял.
В этот момент сплетаются две реальности. Одна – здесь, в этом разбитом доме, где Гонг по рации пытается разминировать здание. Другая – там. Буквально в тридцати метрах, где работает группа сапёров, и каждое их движение может привести к трагедии.
– Может, это негуманно, но если они минировали, пусть и разминируют. Наши парни и так много сделали, сохранили им жизни и гражданским. Если сейчас есть возможность у них искупить – именно искупить – то, что они наделали. Они оправдываются, мол, что-то там они защищают… И варварски подрывают жильё своих сограждан? – вслух размышляет Гонг.
Рация продолжает разрываться:
– «Гонг», «Гонг» – «Лему».
– «Гонг» на связи для «Лема».
– Слушай, он утверждает, что это верная смерть.
– Что?
– Будет верная смерть!
– Если он вытащит? Повтори, не прошло!
– Я говорю: скорее всего ещё какая-то секретка есть. Если он вытащит – это верная смерть.
– Смотри. Он показал место, где должен поджечь?
– Сейчас, секунду.
– Пляши от того места, где должен он поджечь! Как принял?
– Да, да, сейчас, одну малую.
Гонг всё время на ногах. Он вроде телом с нами, но душой и разумом – со своими парнями.
– Трудный это процесс: консультировать сапёров по радийке, когда они работают. Проще самому сделать. Намного проще, чем контролировать процесс по связи, – Гонг делает паузу. В его взгляде появляется какая-то другая мысль. – ВСУ теробороновцев с других городов бросают сюда, не всё так хорошо и гладко у них. Пленный сообщил, что тероборона Винницы здесь. Что, тероборона Бахмута уже закончилась?
Рация оживает вновь:
– «Гонг», «Гонг» – «Лему».
– «Гонг» на связи.
– Командир, где-то около метра, не достать.
– Смотри: конец тот видишь, обрезанный, который должен поджечь?
– Нет, нет. Вот именно его не достать, он заведён под другую мину.
– Где, в каком месте его должны поджечь? Пусть покажет тот кусок! Как принял?
– Да принял, бать. Он говорит, фитиль должен торчать, и он должен был его поджечь. Он рассказал, как должно было быть, как ему объясняли.
– Может, фитиль скрутили просто?
– Я не могу узнать, подлезть туда. Сейчас попробую прощупать, нет ли рядом нажимных.
– Да, я принял, я принял. Давай только осторожно, осторожно.
– Хорошо, бать… Бать, слушай, этот провод уходит, короче, дальше. Я думал, он заходит под закладку, а он уходит ещё ниже.
– Да, я принял. Ты можешь его тронуть?
Связь прерывается, в эфире шипение.
– …Прием? «Лем», «Лем» – «Гонгу». Прием…
Вместо ответа – треск помех. Внезапно ответный сигнал проходит.
– Я пытаюсь заглянуть в ТМ-ку. Но, бать, блин, я не могу сказать с уверенностью, честно. Визуально похож на взрыватель, – проходит сообщение.
– Он должен быть чуть помягче, помягче. Ты трогаешь его или нет? Потрогай просто, – Гонг тут же включается в процесс.
– Я сомневаюсь, что это нужный провод.
– Под ТМ-ку верхнюю заходит или нет? Как принял?
– Смотри: один конец заходит в верхнюю ТМ-ку, а другой идет в самый низ походу.
– Верхнюю ТМ-ку ты видишь, как он заходит? Именно в само гнездо, гнездо ТМ-ки, видишь?
– Да-да. Вижу.
– Ты рукой дотянуться можешь?
– Да, дотягиваюсь.
– Попробуй гнездо потянуть на себя, на себя. Как принял?
– Давай, сейчас попробую… Бать, чуть-чуть выходит.
– Давай, давай вытаскивай, красавчик, давай-давай.
– Бать, вытащил!
– Красавчик, молодец! Смотри, куда дальше идёт провод. Одна часть обезврежена, обезврежена, красавчик. Смотри дальше, куда уходит провод, как принял?
– Все бать, вытащил, слава богу.
– Этот провод вытащил, правильно?
– Совершенно верно.
– Всё, парни, уходите оттуда! Забирай КД-шку и уходите! Всё забирайте, уходите!
– Все, принял.
– Вы лучшие, вы самые лучшие, пацаны! Все РВ, все РВ, самые лучшие, вы самые лучшие, ох***тельные парни!
– Ох***тельное командование, бать! Спасибо, батя, я Этикет.
– Спасибо, Этикет, от бати.
– Спасибо нашим командирам!
– Все, дом обезврежен.
Мирных решили эвакуировать ночью, чтобы было меньше шансов попасть под обстрел. Пленных придётся выводить сразу, Гонг опасается, что ВСУ попробуют подтянуть резервы и контратакуют. Бойцов ВСУ нужно оттянуть из девятиэтажки в соседнее здание. Участок простреливался, для маскировки ставят дымовую завесу. Как только силуэты зданий начинают теряться в серой дымке, появляются первые пленные.
– Быстрее, парни. Давайте сюда! – кричит «Гонг».
Разоружённые, без касок и бронежилетов, в потрепанной, местами порванной форме, они выглядят испуганными и растерянными. Плен – всегда лотерея. Умные дяди из телевизора и YouTube будут рассказывать про международное гуманитарное право, про то, что с военнопленными нужно обращаться подобающим образом, но все эти красивые слова – из «парадной» реальности. У реальности «фронтовой» свои законы. Здесь командир – царь и бог. И он решает, кому жить, а кому умереть на клочке территории, которая входит в зону его ответственности. В этот миг в нём борются несколько сил. Воспоминания о наших, зверски запытанных в плену, мысли о том, что мы не такие, осознание, что сдавшихся слишком много, что нужно идти вперед, а кто-то должен сопровождать этих бедолаг в тыл. И страх, что в любую минуту по своим же могли ударить ВСУ.
– Спускайтесь сюда! – выходит навстречу Гонг и показывает дорогу.
Среди сдавшихся несколько раненых, один – тяжело. Его тащат на самодельных носилках. Ноги пленных заплетаются в разбитых кирпичах. Наконец, последний из них скрылся в пролёте подвала.
– Один, два, три, четыре, пять… восемнадцать, девятнадцать, – пересчитал пленных один из бойцов Гонга.
– Ребят, которых мы завели – их в одну кучу. Сигарет дать, попить. Гонг поговорит с ними, потом от этого будем отталкиваться.
Пленные садятся на бетонный пол, «вагнера» обматывают их руки металлическим скотчем. Раздают сигареты и воду.
– Красавцы, все бы ваши так сдавались, никаких бы войн не было! Все бы было нормально! И ваши пацаны живы остались, и наши.
– Руки вместе, я сказал!
Парни Гонга собираются вокруг пленных. Вперед выходит старшина – Этикет.
– Что, воины? А вы знаете, что в группе зачистки меньше бойцов, чем вас там сидело-воевало? Что так-то, ребята? Зачем оно вам надо, мы же одинаковые! Почему всё это? Непонятно нам. Кто это вкладывает в головы ваши? Кто? Мы один народ. Один народ! Или вы думаете, что мы пришли к вам убивать всех подряд? А восемь лет кто по Донбассу бил? Там дети гибли, женщины, старики… Они что, не такие, как вы? Или ваши дети не такие, как те, что погибли в Донецке и Луганске? А я вам скажу так: вам просто похер на тот момент было, потому что ваша хата с краю! Так вот, чтобы вы знали: крайняя хата первая горит! Почему вы здесь? Я уверен – среди вас нет ни одного жителя Донбасса. Вы не на своей земле, ребята. Не на своей земле! Я уверен, вы все с Винницы, с Ивано-Франковска, со Львова, да откуда угодно, но не с Донбасса! Почему вы сюда пришли? Вы пришли сюда с оружием еще восемь лет назад! Когда здесь жили-были обычные люди. А правительство ваше отправило сюда регулярные войска, регулярную армию. Карать! Так что молчите? Так было? Так вот вам ответка! Это всего лишь ответка. Почему этого нужно было добиваться? Зачем?
Гонг вглядывается в лица пленных бойцов ВСУ, словно ищет тех, кто убил его отца и сына.
– Подняли головы! Все смотрим сюда! Я такой же грамадзянин Украины, я с Днепра, чтоб вы знали. Тут много людей с Днепра и с Одессы, из Крыма, из других областей воюет. Мы вас выковыряли малым числом. Ясно? Малым числом! Мы девять лет тут воюем, домой дойти не можем, из-за ваших самостийности с незалэжностью, твою мать. Ясно? Кто еще с Днепра?
Один из пленных поднимает голову, от страха сильно потеет. В подвале, в свете фонаря кажется, что от него валит дым.
– Поднимись. Ты с Днепра? У меня отца и сына убили. Я тут девять лет воюю. Это моя Украина, как и твоя. Вас парни выковыряли такие же. Чтобы вы все понимали, смотрим мне в глаза!