– Война – дело молодых,

– Лекарство против морщин, —

льётся из динамика вечная фронтовая классика.

Опытное, два месяца спустя. Штурмовики ЧВК «Вагнер» вгрызаются в жилые кварталы Артёмовска. Молодой парень – «Флир», с которым мы бегло познакомились в прошлый раз, теперь командир одной из групп. Ему нет и двадцати пяти. Только поздоровались, как рация затрещала:

– На нас накат, сильный, – сквозь треск пробиваются очереди и крики. – Братик, что там у вас, нормально всё?

– Нормально. По нам стреляют. С западной стороны поля.

– Я принял, братан.

Он нервно затягивается, тушит окурок о стену и тут же закуривает. Третью подряд. Пальцы дрожат, но голос ровный, без паники.

– Один «триста», один «двести», – хрипит рация.

Флир глубоко вдыхает, выпускает дым. Ещё один бой, один из сотен. Но каждый раз смерть отрывает кусок души. Накат отбивают. Раненого эвакуируют. Тело – в тыл. Флир впервые за долгие часы садится.

– Можешь рассказать, как попал в места заключения?

– По глупости, в 18 лет.

– Как именно?

– С наркотиками связано. 10 лет дали, шесть с половиной отсидел. Три с половиной оставалось, когда сюда попал.

– Что-то поменялось в тебе? Первый штурм, первое столкновение с противником?

– Вообще всегда страшно, каждый штурм. Сами знаем, куда идём. Сейчас, когда командиром стал, конечно, ответственности больше. Думаешь больше за людей, с которыми идёшь в бой.

Чай закипает на газовой плите, пацаны достают пару конфет и печенье. Подвал напоминает кухню в общежитии: шумно, тесно, но по-домашнему.

– Какие самые тяжелые моменты в местах заключения и здесь, на фронте?

– Здесь тяжелее.

– А там?

– Да там нет тяжелых моментов. Всё одно и то же, каждый день. А здесь всё меняется постоянно. Это вообще не сравнимо.

– Что можешь сказать людям, которые считают, что кровью вины не искупить?

– Каждый же по-разному думает, у каждого свои тараканы в голове. Кто-то считает, что он искупит этим вину свою, кто-то нет. Но в итоге все ответят – там, – он кивает вверх. – И за всё.

Слышны короткие очереди, где-то глухо ухает миномёт. Флир смотрит в одну точку, затем тихо произносит:

– В зоне думаешь только о себе, как срок отмотать. А здесь о пацанах. Когда идёшь первым, знаешь: за тобой парни. Ты ошибёшься – они не вернутся. Вот это самое страшное.

Он снова прикуривает, но не выдыхает сразу – будто слова давят сильнее дыма.

– Раньше у меня не было ничего – ни семьи толком, ни будущего. А теперь есть. Эти пацаны и есть моя семья. Если придётся – умру за них.

Снова затрещала рация. Флир её машинально схватил.

– По нам снова работают. Надо погасить этот муравейник.

Очередная сигарета. Он смотрит на своих пацанов, тех, кто сейчас рядом: кто-то шутит, кто-то засыпает.

– Вот это и меняет. Не бумажка о помиловании, не награды. А то, что живешь уже не ради себя.

За стеной снова раздалась короткая очередь. Чайник свистит, в подвале пахнет дымом и потом. И чем-то ещё – едва уловимым, но очень сильным. Может быть, надеждой. Или тем самым чувством, о котором говорил Флир: когда у тебя впервые появляются те, ради кого жить и ради кого умереть.

Я слушал его и понимал: корень преступления не в жадности и не в злости. Он в пустоте. Там, где должна быть любовь – отца, матери, девушки, брата, сестры – у многих зияла дыра. Они пытались заткнуть её деньгами, наркотиками, бравадой. Но только здесь, среди разбитых кирпичей и вечной сырости подвала, многие впервые почувствовали то, чего им всегда не хватало: тепло семьи.

Таких, как Флир, в «Проекте К» тысячи: кто-то штурмовик, кто-то медик, кто-то артиллерист. Все проходят один и тот же путь – от зоны до фронта. Вчерашние пацаны, которым учиться бы или влюбляться, здесь командуют, воюют и умирают.

Пока Флир руководил штурмовой группой на переднем крае, его ребят прикрывал Кадиллак. Ему 21 год, но по глазам – словно старик.

– Нам даётся цель, мы переводим орудие в боевое положение, наводимся, производим выстрел, – подходя к своей гаубице, рассказывал Кадиллак.

Полуразрушенный частный дом. За гаражом – замаскированная артиллерийская установка.

– Командир передаёт мне координаты. Я выставляю прицел, угломер, у меня есть ориентир. Навожу орудие, смотрю, чтобы весь расчет закрыл уши. Кричу: «Выстрел!» – продолжил объяснение Кадиллак.

Хотя гаубицы находятся в десятках километров от передовых позиций, почему-то у них мне всегда неуютно и тревожно. Знал: противник выискивает их позиции круглосуточно. И если находит – бьет из всего, что у него есть. Да, дроны полностью изменили современные боевые действия, но «бог войны» – артиллерия – до сих пор остается страшным оружием. Мои сумбурные мысли прерывает шипение рации, а затем команда:

– Расчет, к бою!

Кадиллак выводит парней из укрытия. С пушки снимают маскировочную сеть, подносят снаряд, заряжают.

– Огонь! – хрипит рация.

– Выстрел! – кричит Кадиллак.

Сперва оглушающий звук. Затем внутри что-то обрывается. Я не успеваю надеть тактические наушники и открыть рот: в голове гул, словно веслом ударили. Гаубичный ствол огненной стрелой метает смертельный снаряд. Во все стороны подлетает пыль, земля, листья. Только постояв рядом с гаубицей во время её работы, можно до конца прочувствовать мощь артиллерии. Дальше – рутина: наблюдение за поражением целей, корректировка. После шести выстрелов по рации звучит:

– Цель поражена. Расчёт в укрытие!

Парни маскируют пушку, и мы уходим в безопасное место. Дежурить и ждать новых целей.

– Я попал изначально в штурмовики, работал там первый месяц. На артиллерию требовались люди, меня отобрали, может быть из-за возраста… Обучили и направили на артиллерийское орудие, – рассказал Кадиллак.

– Первый бой свой помнишь?

– Мне было очень тяжело, на самом деле. Мне всего 21 год, слишком молодой, наверно, не готов изначально. Тут многое увидел. Не знаю, что сказать. Война…

– Ты месяц на передовой провел?

– Да. Я был в штурмовой группе. Был в эвакуационной группе…

Он делает паузу. Задумывается. В глазах появляется боль.

– Мы спасали ребят, вытаскивали из-под огня, обстрелов. Раненых, покалеченных. До точки подвоза шесть километров по посадке, там их медики забирали. Пока шло наступление, мы бегали и спасали ребят, кого могли, кого не могли. Когда наступление заканчивалось, всё стихало, мы забирали наших погибших бойцов, которых не удалось спасти. Также вытаскивали, относили, перевозили.

Я слушаю Кадиллака и вспоминаю слова Берета о том, что даже тыловик обязан пройти через фронт. Этот артиллерийский расчёт состоял из парней, прошедших не один бой. Наводя орудие, закладывая снаряд, получая корректировку, они мысленно были с парнями на передке. Здесь каждый знал цену точного выстрела и цену промедления.

– Самое тяжёлое видеть, как гибнут ребята, которых знал, семьи которых для тебя уже не чужие. Я из «группы К» со многими тесно общался, мы приехали сюда с надеждой когда-нибудь встретиться уже там, на воле, после победы. Осознавать, что со многими такой встречи уже никогда не будет, – наверное, это самое тяжёлое.

– Ты пожалел, что поменял тюрьму на фронт?

– Ни разу не пожалел. Но я часто думаю о ребятах, которые остались там. Так как и отец мой здесь же, но только в другом расчёте, то я думаю: всё идёт, как должно быть.

– Это реальная возможность начать жизнь заново?

– Это огромный шанс на новую жизнь, на самом деле. Потому что иначе, наверное, не реабилитироваться. Осуждённых зачастую воспринимают иначе, ставят крест на тебе и даже не пытаются разобраться, как ты туда попал, сколько там провёл, на что способен. И не узнают, потому что не хотят знать. Многих ребят это предложение искупить свои грехи в бою спасло. Очень много уже почти отсидевших свой срок парней, даже в десятки лет, приехали вместе со мной, хотя им оставались считанные месяцы наказания.

– А в чем их мотивация?

– Мало кто может это объяснить. Когда к нам приехали и предложили, в душе словно что-то перевернулось. Я ещё не встретил ни одного человека, который согласился бы на это ради денег, ради какой-то выгоды, свободы, если конкретно. Всех сюда что-то зовёт, будто весь пройденный путь тебя к этому готовил. Многие считают это своим долгом. Мы тоже следим за происходящим, узнаём новости с воли. Видим, что они творят с мирными жителями, с детьми, с женщинами. Для нас это дело чести. Остаться в стороне? Не воспользоваться этим шансом – я бы пожалел. Я бы всю жизнь жалел, если бы не поехал.

Смотрю в его глаза – в них усталость, но и какая-то внутренняя сила. Вспоминаю себя в 21. Журфак, первая любовь, прогулки по ночному Екатеринбургу. Какие-то волнения из-за зачётов и экзаменов. Кадиллак переживает из-за другого. Чтобы «Хаймерс» не прилетел, чтобы точно навести гаубицу, прикрыть парней, чтобы было меньше погибших и раненых…

– Оказаться в штурмовом отряде в 21 год это, конечно, такой себе опыт… Суровый…

– Зато интересный.

– За что сидел?

– У меня был друг. Ха-ха, как я считал, друг. Он подсел на наркотики, я пытался его отговорить, остановить. Эта история очень длинная, если вкратце – получилось так, что он меня подставил со своими наркотиками.

– Сколько дали?

– Восемь с половиной.

– Сколько отсидел?

– Два с половиной. В 18 лет меня посадили, в 21 я приехал сюда.

– Жалеешь о том, что произошло?

– О том, что дружил с ним – да. Жалею. Очень жалею. Что у меня тогда не хватило ума и опыта разглядеть в человеке эту гниль.

Рация снова оживает, и Кадиллак бежит командовать работой расчёта. Мы быстро прощаемся – нам пора ехать.

Наш дом на время командировки – подвал школы в Опытном. Вечером сюда стекались парни на ночёвку. Спальники в ряд, плотный сигаретный дым, запах пороха. Больше половины постояльцев этой фронтовой гостиницы – «кашники».

В этой командировке с нами был ассистент – Саня Данилов. Он поехал к «кашникам» в куртке с петухами. И долго не понимал, почему мы умираем со смеху. В Артемовск он приехал уже в другой одежде… Вечерами мы собирались в общей комнате и слушали истории парней.

– Девочка мне очень нравилась, – делится сосед, закуривая. – Я сам с Дальнего Востока. Работы нормальной найти не мог. А она у меня такая – хотела красивой жизни. Ну вот и нашёл подработку… На первой закладке и поймали. Дали четырнадцать лет. А потом оказалось, что это изначально ментовская история.

На колени запрыгнул комок шерсти – щенок. В подвале жило три или четыре собаки, он был самым любопытным. Я чешу ему за ухом и ловлю себя на мысли: как же приятно снять броню, налить кружку чая и гладить живое, тёплое существо. Сегодня на ужин деликатес – пышки со сгущёнкой. По этому случаю в подвале оживление.

– Парни, а вы знаете, что такое х** с ушами? – вдруг спрашивает один из бойцов, хитро щурясь.

– Что? – не понимаю я.

– Ну, х** с ушами.

Мы смеёмся, думая, что это глупая шутка. Но парень продолжает с полной серьёзностью:

– Вот сидят люди по десять, пятнадцать лет. День сурка, скука-тоска. Начинают страдать хернёй. Я одного такого знал. Он поймал мышь, отрезал ей уши… Потом сделал надрезы у себя… и пришил их.

Секунда тишины – и тут он разражается каким-то диким, надрывным смехом:

– И прикиньте – они прижились! Реально! Х** с ушами!

Гогот взрывает подвал. Минут десять все захлёбываются смехом. Но внезапно его будто срезает ножом: в коридоре появляется Гонг. Пацаны затихают словно по команде.