– Сейчас к командиру зайдём и двинем дальше, – говорит Волын.

Полуразрушенный частный дом. Быстро заходим за калитку.

– Здравствуйте-здравствуйте! У нас тут не прибрано, мы позиции меняем. Ночью по тому месту, где стояли, танк отработал, пришлось переехать. Виктор.

– Андрей, очень приятно, много о вас слышал.

У «дяди Вити», как по-отечески называли командира парни, позывной «Гонг». Он встречает нас во дворе. Тут мини-цех по переделке оружия.

– Делаем всё, чтобы противник не мог нам разные гадости устраивать, – показывает Гонг свою импровизированную мастерскую.

Во дворе столы. На них снаряды разных калибров и какие-то непонятные мне детали.

– Это мина дистанционного минирования. На РПГ[40] прикрутил. Угол, азимут вымерял. С позиции выстрелил. Она упала, раскрылась. Идёт-идёт противник и всё, подорвался.

– У вас тут прям инженерные войска, – попытался шутить я.

– Я же сапер изначально. Людей учу, знаете, почему? Знания – сила. Они дают возможность побеждать. Если правильно применять знания, то победа неизбежна. А наша задача – побеждать!

– Спасибо большое, рад знакомству!

– Я тоже!

Это моя первая встреча с Гонгом, он заместитель командира разведвзвода. С первых минут меня поразила его интеллигентная внешность и вдумчивая речь, которые не вязались с образом командира дерзких штурмовиков, добрая часть которых – из бывших зэков. Тогда я ещё не догадывался о том, во что перерастёт это почти случайное знакомство.

– Командир, мы у меня переночуем, а с утра будем в Опытное заходить, – докладывает Волын.

– Хорошо, только аккуратнее, аккуратнее. Там горячо. Вы уж извиняйте, что чаем не угостили, но всегда рады, заезжайте в гости, – повернувшись ко мне, произносит Гонг.

Волын забирает нас и везёт к себе в подвал. Условия по местным меркам шикарные: тепло, электричество от генераторов, раскладные кресла со спальниками. Развалившись на них после ужина, обсуждаем прошедший день. Главная достопримечательность жилья – гигантская плазма. На ней отсматривают видео с дронов. В свободное время – кино. Волын ставит «Первый Оскар» – фильм про двух фронтовых операторов Великой Отечественной. Два друга со ВГИКа отправляются на войну, сталкиваются со смертью, ужасами боевых действий. Там и любовь, и драма – в целом хорошее кино, чтобы отвлечься, когда снаружи то и дело что-то прилетает. В конце один из друзей погибает, а второй возвращается домой. Живет за двоих. Заканчивается фильм, Волын выключает плазму, поворачивается и спрашивает:

– А в чём смысл фильма? Зачем я его включил?

– Ммм…

Начинаю нести какую-то высокопарную фигню про долг, про силу любви и ещё что-то в этом роде.

– Неа, смысл в том, что завтра один из вас умрёт. Приятных снов, – и выходит из комнаты.

Засыпается тяжело. Периодически слышны взрывы артиллерии. Бетонные перекрытия вибрируют, осыпается штукатурка. Пару дней назад рядом прилетел пакет «Хаймеросов» и завалил соседний подвал. Это знание не прибавляет позитива. Я понимаю, нужно спать, завтра сложный день… В полудрёме провалялся до утра. В пять тридцать из неё вытащил будильник. Протерев руки и лицо влажными салфетками, выхожу из подвала.

– Там чай готов, – приглашает меня один из бойцов.

Наскоро пью что-то похожее на чифир, закидываю в себя несколько печений и пряников, иду надевать броню. С недосыпа она кажется особенно тяжёлой. На стене замечаю надпись зеленым маркером: «Вагнер идёт за вами! Слава разведке! Слава России!». Пока зашнуровываю берцы, ко мне подходит местный кот. Трётся о ноги и урчит. На сердце становится теплее. Черно-белый пушистик тянет лапки и чихает. Даже животным тяжело жить в пыли. А в подвале она всегда. После нескольких ночёвок кашель, как у туберкулёзника. С первыми лучами солнца поднимаемся наверх.

– Чё, куда-кого?

– А что, ожидали какой-то другой транспорт?

– Нет, прекрасный.

– С помойки?

– Да.

– Оно такое и есть.

Нас встречает автомобильный Франкенштейн. Красная «копейка» (ВАЗ-2101) из металлолома. На ней возят патроны, снаряды, продукты, воду, эвакуируют раненых и погибших. Вместо задних сидений и багажника – деревянная дверь. Садимся с Волыном в неё, машина трогается. Морозно, пар из-за рта. Но радует солнышко, которое начинает подниматься из-за горизонта.

– Сейчас второй взвод стоит со стороны Иванграда, помогает нам миномётами. В каких-то моментах просим её, тяжёлые средства вооружения очень важны. Опять же, с восточной стороны заходят десятый штурмовой отряд и первый взвод наш. Они со стороны дамбы должны наступать, – объясняет мне текущую обстановку Волын.

По обочинам стоят остовы сгоревших машин, то тут, то там попадаются тела.

– А это чьи двухсотые по бокам?

– Да хрен его знает, это же непосредственно пути подвоза и эвакуации. Может, наших убрать не успели. Может, противник.

«Зайцево» – мелькнул дорожный знак. Испытываю странное чувство. Словно я Фродо, который должен отнести Кольцо Всевластья в Мордор. Бахмут в те дни и был Мордором, где сосредоточились все силы противника. Мы приближались к грохоту боя. Звуки проявлялись постепенно. Сперва как единичные «бух-бух» артиллерии. Затем стали слышны свистящие «приходы» миномётов. Еще через минут пять сквозь плотный утренний туман начали различаться пулемётные и автоматные очереди. «Зачем я здесь?», – промелькнуло в голове. В Москве сейчас, наверное, сидел бы в «Серфе» и пил свой любимый пуэрториканский раф. Но сейчас не было ни страха, ни усталости. Я просто знал, что должен сделать: добежать до точки, взять интервью у парней и вернуться. Больше ничего не имело значения.

– Старшина, здесь высаживать? – спрашивает Волына водитель.

– Да ради бога, брат. Я думал ты нас прямо до промки докинешь. Пришли!

Выпрыгиваем у разбомбленной переправы. Это ближайшая точка от Опытного, куда можно добраться на транспорте. Дальше его сжигали неприятели.

– Ладно, удачи! – прощается с нам водитель «жигуля-Франкенштейна», и с дрифтом, как в «Форсаже», уносится прочь.

Справа от нас длинная дорога, она идёт через Опытное и переходит в Артёмовск. На ней знаменитая стела с названием города. Блокпост на перекрестке. Не очень понятно, зачем он нужен. По обочинам, а где-то прямо по центру дороги, разбросаны сгоревшие машины. Трасса под огневым контролем ВСУ. Украинские танки бьют по ней прямой наводкой с артёмовской дамбы.

– Смотрим под ноги. Идём след в след. Все заминировано, – буднично говорит Волын.

Шагаем вдоль дороги, дальше фронт и неизвестность. Так близко к переднему краю я никогда не был. Сердце бешено колотится. Земля, трава и кусты покрыты инеем. Смотрю под ноги, то и дело попадаются неразорвавшиеся снаряды, замерзшие бутылки с водой, пачки с патронами. В каких-то местах Волын с быстрого шага переходит на бег. Спринт в броне, с защитным кевларовым поясом и в каске – не самое комфортное испытание. Звуки боя усиливаются с каждой минутой, автоматные очереди уже слышны в соседней лесополосе. Наконец, показываются ангары – с них начинается промзона Опытного. Здания пробиты осколками, кровли и бетонные перекрытия местами рухнули. В земле зияют полутораметровые ямы, оставленные авиабомбами. Проходим внутри развалин. Стараюсь держать дистанцию. На рюкзаке Волына замечаю шеврон с надписью: «Не прислоняться! По нарушителям будет открыть огонь! По выжившим будут стрелять снова!». Минут через 20 добираемся до первых жилых домов.

– Если слышите, что какая-то ху*** летит в нашу сторону – падайте! – предупреждает Волын.

– Ты же первый упадешь на опыте?! – пытаюсь шутить я.

– У меня со слухом ху***, – без тени юмора отвечает Волын.

Проходим последнюю лесополосу перед городской чертой. Впереди первая городская пятиэтажка. Похожа на зубы дракона: крыша в нескольких местах разбомблена.

– Дальше – бегом!!! – кричит Волын.

К этому моменту я уже вымотался. Дыхание сбилось, каждый вдох давался с трудом. Впереди оставалось метров сто пятьдесят. Промелькнула досадная мысль: «Зря не занимался в спортзале перед командировкой!». Но осталось немного. Я ускорился, вложив в ноги всю оставшуюся мощь. Вдруг – резкий пронзительный свист, совсем близко. Несколько секунд тишины, а затем – оглушительный грохот взрыва. Справа, словно из земли, выросло серое облако.

– Прилёт в тридцати метрах, 152-я! – орёт Волын.

Разлёт осколков снаряда калибра 152 миллиметра – метров 50–70. Повезло, что мы успели вбежать в укрытие до его прилёта. Дышу, словно марафон осилил.

– По улице заходить можно, или опасно? – спрашивает парней на точке Волын.

– Можно, но лучше через подвал.

Идем к лестничной площадке. Она потрёпана прилётами, часть верхних этажей завалена. Вход в подвал тоже обрушен, попасть в него можно через дыру.

– Внизу есть кто?

– Есть-есть.

– Прими, брат. Аккуратней, там оптика.

Волын спускается вниз. Я за ним.

– С нами журналисты.

– Здорово, мужики!

В подвале пахнет сыростью. Слышно тарахтение генератора. В следующей комнате теплее, горит свет. У стен рядами сложены сухпайки, по которым гуляет рыжий кот.

– Нам на ТЦ надо, – говорит Волын командиру точки.

– Добежите. По рации не надо передавать, что вы идёте, хохлы обязательно отработают.

Все переговоры на переднем крае слушаются и той, и другой стороной. Вопрос лишь в скорости реакции. Чья цепочка передачи информации будет короче, тот и уничтожит противника.

– Вот сюда 120-ка прилетела не разорвалась, – показывает рукой один из бойцов.

Мы стоим в подвале, снаряд пробил его и врезался в пол, обвалив кирпичи. В этот момент совсем рядом ещё прилет – бах-х-х! Стены дрожат, всё вокруг накрывает облако пыли.

– Погнали дальше! – скомандовал Волын.

Пока парни помогали мне подняться из дыры в подвале, Волын уже перебегал открытку между домами. Тороплюсь за ним. Вокруг горы разрушенного кирпича, искорёженные столбы, битое стекло. Стараясь не упасть, высоко поднимаю ноги. «Все-таки классные тактические ботинки себе купил», – проносится в голове. Со стороны, наверное, мой бег с препятствиями выглядит очень смешно: будто подбитая утка пытается куда-то пешком слинять.

Метрах в пятидесяти – торговый центр, нам туда и нужно. У входа – метровые ямы от прилетов, бетонные ступени местами обрушились. Приходится двигаться вприпрыжку.

– Абрек, ты где? Я у тебя на первом, – говорит по рации Волын.

– Сейчас буду.

От торгового центра осталось одно название. Уцелели лишь бетонные перекрытия, кирпичные стены обвалились почти везде.

– Здарова, мужики! Чаю будете? – спрашивает Абрек, подходя к нам.

– Да мы сперва отработаем, потом попьём.

– Тогда пошли наверх…

Огневая точка разведвзвода находилась на втором этаже. Лестница завалена, часть стены обвалилась.

– Пробегайте по лестнице и потом сразу до стены. Не мешкая, украинский снайпер работает, парни прикроют, – командует Абрек.

Бегу по лестнице что есть сил, пока ребята стреляют в сторону противника. Добегаю до стены, пытаюсь отдышаться. Разведвзвод готовится: бойцы проверяют автоматы, гранатомёты.

– Противник напротив, во-о-он, в соседнем здании. Что, начнем работу? – объясняет Абрек, доставая РПГ.

– Вы только сзади не стойте, волной может накрыть, – предупреждает другой боец.

– С добрым утром! – ёрничает третий и стреляет из подствольного гранатомёта.

Еще трое парней открыли огонь из автоматов. У меня одна мысль: «Скоро прилетит ответка!» Между нами и противником тоненькая стенка в один кирпич. Один снаряд из РПГ – и нас всех похоронят живьем. Абрек стреляет из своего гранатомёта, парни ведут огонь из «калашей». Пыль столбом.

– Так начинается каждое бодрое утро! – шутит командир точки.

Снизу к нам поднимается боец, на рукоятке его автомата надпись: «Хельгар». Здоровый, в отличной экипировке, словно суперсолдат из голливудских боевиков. В разгрузке телефон, из него звучит популярная у «музыкантов» песня:

Парни перезаряжаются и продолжают вести огонь в сторону противника. Автоматные очереди сливаются в мощный смертоносный хор.

– Все будет хорошо, победа будет за нами, враг будет разбит! – замечает Хельгар в перерывах между стрельбой.

Волын ведет наблюдение, оценивая работу группы.

– РПГ по нам. Хохлы, в пятидесяти метрах.

– Убирайте на*** журналистов, пока их тут не разъе****!

– Всё, уходим, уходим!!!

– Прикрываем, можете спускаться!

Я словно внутри компьютерной игры. Страх вперемешку с адреналином. Бегу мимо дыры в стене, по которой работает вражеский снайпер, и думаю: «Попадёт – не попадёт?» Ноги цепляются за битые кирпичи. Вприпрыжку спускаюсь на первый этаж.

– В подвал, подвал! – кричит Абрек.

Вход в него через улицу. Спускаюсь по развалинам, вижу пролом – бегу к нему. В этот момент слышу выход и почти сразу прилёт, спину окатывает взрывная волна. Танк противника начал работать по соседнему зданию. И это очень страшно…

Едва успеваем укрыться. В ушах звенит от взрыва, сердце бешено колотится. Когда руки обхватывают кружку горячего чая, начинаю приходить в себя. Удаётся заговорить с Абреком.

– Как оказался в зоне боевых действий?

– Из мест лишения свободы, – отвечает он, будто между делом, наливая кипяток в кружку. – Туда попал в 19-м году, три года пробыл. Приехал представитель компании, предложил контракт: полгода боевых действий, для, скажем так, искупления вины. После – чистый лист, новая жизнь. Я не задумывался. Хотя, в принципе, мог остаться и в июне освободиться. У меня было УДО уже подписано. Большой привет тем, кто думает, что мы здесь затем, чтобы скостить многолетние сроки. Я один из представителей, скажем, категории тех, кому оставалось полгода просидеть спокойно и выйти на свободу. Но я выбрал этот путь. Не жалею ни грамма. Если были какие-то сомнения, мысли, касаемо того, что это неправильно или еще что-то, то после первых дней на передовых линиях, когда спасаешь мирных жителей, когда со слезами на глазах они тебе говорят: «Ребята, мы вас ждали!» – в этот момент они напрочь отпали. Кто бы что ни говорил про нас. Я понимаю, что есть те, кто «за», те, кто «против», те, кто осуждает. Но для себя я сделал выводы и понял, что всё правильно у нас здесь.

Сверху продолжали рвать дома танковые снаряды, а здесь, в темноте подвала, мирно булькал чайник. Этот абсурд и был фронтовой жизнью.

– Почему ты согласился, если оставалось мало сидеть?

– Кричать о том, что вот, смотрите, я такой патриот… Нет, скорее всего. Но внутри что-то сказало, что это правильно. Много факторов сыграло. И патриотические мысли, конечно, и соблазн начать жизнь с чистого листа. То, что уберётся судимость – это немаловажный фактор. По крайней мере, лично для меня. До того, как оказаться в местах, не столь отдалённых, я профессионально занимался единоборствами. У меня два высших образования. В принципе, жизнь была налажена и в зоне. Но я выбрал этот путь. Чтобы по окончании контракта вернуться к прежней жизни.

Он делает паузу, смотрит на потолок, будто прислушивается к гулу боя.

– Насколько было тяжело в первом штурме?

– Первый штурм пришелся на сентябрь, в лесопосадках. Поначалу страха не было – не потому, что я герой, а просто не осознавал всей опасности. Лишь когда противник оказался напротив, направив на меня ствол, я понял, что такое настоящий страх. Но страх можно преодолеть. Боятся все, кроме дураков. Страх присущ каждому. Те, кто утверждает обратное, либо глупцы, либо умственно отсталые. Важно научиться работать со своим страхом, трансформируя его в силу.

В соседнее здание снова прилетел снаряд. Одеяло, изображающее дверь, влетело внутрь вместе с пылью. Абрек и бровью не повел, только крепче сжал кружку.

– Опытное оказалось, пожалуй, самым трудным направлением на моём пути. До этого мы работали в лесопосадках и Иванграде. Опытное – настоящая крепость, с огромным количеством жилых домов, в том числе многоэтажек. Здесь работают снайперы. Но если удается занять выгодную пулемётную позицию, можно простреливать практически всё. Заход в Опытное был осложнен тем, что стартовая точка в жилом секторе располагалась на пятиэтажке. А до неё – открытое поле. От ангара, где мы начинали, до этой пятиэтажки – примерно 150 метров. Любой, кто воевал, поймет, что такое 150 метров по «открытке». Это практически нереальная задача, если её не прикрыть плотным огнем.

Абрек отводит взгляд в сторону. Кажется, мыслями возвращается в день штурма. Делает глоток и продолжает:

– Нас было 14 человек. Одна группа. Мы смогли это сделать, сработал эффект неожиданности. Противник не думал, что 14 человек могут зайти в населенный пункт. Такими малыми силами взять контроль. Мы не стали обрабатывать его артой. Противник понимает: если работает арта, возможно, сейчас будет накат. Мы схитрили, пошли, скажем так, нахрапом. Всё получилось. В тот день у нас даже не было потерь, только лёгкий «трехсотый». Но задачу выполнили, заняли первый дом, пятиэтажку. После подтянулись наши группы с левого и с правого фронтов, заняли позиции. Дальше мы двигались одной линией, одним фронтом.

– Как ты ранение получил?

– Работал с РПГ, прикрывал ребят, которые шли на выполнение задачи на другую точку. Меня срисовали, противник тоже не дремлет, там не Васьки какие-то. Прилетел в меня ответный РПГ. Слава богу, попало рядом, в стену. Стена завалила меня, повредила руку. Ничего такого, рабочая ситуация.

Ещё две недели Абрек с ранением воевал на передке. Не знал, насколько серьёзно его зацепило. А потом его вытянули с фронта.

– Сказали: срочно в штаб. Для чего, зачем – никто ничего не говорил. Я ехал, думал: блин, может, где-то накосячил.

В тыловой зоне узнал, что его будут не карать, а награждать. Такие фронтовые эмоциональные качели.

– Приехал в Ростов, разместили в учебном центре воздушного училища, на два дня. Наступало 31 декабря. Информация пошла о том, что министр обороны приедет нас награждать. И впрямь министр приехал, но награждение не проходит, церемония затягивается. И вдруг приезжает Верховный Главнокомандующий. Лично вручил награды. Естественно, все просто в шоке. Было приятно на самом деле. Я был единственным представителем ЧВК «Вагнер» на награждении. И это добавляет ещё больше гордости, наверное. То, что компания выделила меня.

– Чем наградили?

– Президент вручил медаль «За отвагу».

Абрек тогда единственный пришел на встречу с президентом РФ в мультикаме. А после вручения медали сказал: «Служу России и ЧВК Вагнер!».

– За что наградили?

– Я не могу выделить какой-то конкретный эпизод. Для меня любое действие, которое я совершаю, не является проявлением героизма или отваги. Каждый день здесь – это героизм и отвага. И не мои, а всех ребят. Какой-то конкретный случай я не могу выделить. Возможно, один из последних, в Опытном. Наши ребята остались на втором этаже здания, а первый этаж занял противник. Нужно было вытаскивать своих, но противник засел плотно. Мы вернули своих без потерь, выдавили украинцев. Всех ребят: живыми, целыми, невредимыми. Может, за это наградили. Может, за то, что вытаскивал под шквальным огнём «трехсотых». Лучше спросить у руководства, за что.

После церемонии награждения записали легендарное новогоднее обращение Президента к стране. На финальном видео кадр увеличили, и Абрек оказался обрезан. Но его форму мультикам можно разглядеть. Через несколько дней отдыха он вернулся к своим парням.

– Сейчас на фронте много людей, которые раньше находились в местах лишения свободы. Как сами парни это воспринимают? И как они воспринимают отношение общества к ним?

– Насчет того, что воюют бывшие заключённые… Хочу прояснить: все здесь оказались по своему решению. И с воли, и с зоны. К сожалению, наша правовая система имеет недостатки, из-за которых некоторые люди, по сути, сидят незаслуженно, из-за дыр в законах. Руководство компании относится ко всем одинаково, будь то те, кто пришел сюда добровольно, или те, кто оказался здесь по иным причинам. Я лично руководил операцией в Опытном. В моей команде были и контрактники, и опытные бойцы. Никогда не возникало вопросов или негатива по поводу того, что бывший заключённый может командовать. Здесь все понимают простую истину: ты доверяешь свою жизнь тому, кто стоит рядом. Если есть ненависть к человеку, как можно идти с ним в бой? Здесь всё на доверии построено.

– Можешь рассказать, как ты попал в места заключения?

– Конфликт произошел в кафе при посольстве Киргизии. Мы туда просто зашли попить кофе, отдохнуть. Не понравились соседям, слово за слово, драка. Стрельба из травматического пистолета. На этом моменте сделали большой акцент. Но почему-то умолчали о том, что у потерпевшей стороны тоже было оружие. Знаете, как это бывает: нашли козлов отпущения и повесили всю вину на нас. Кто-то утверждал, что у него были деньги, и в итоге появилась статья «Разбой». Однако сам потерпевший позже, в ходе предварительного следствия, приходил и заявлял, что никто не требовал у него денег. То есть разбоя не было. Он даже ходатайствовал о проведении очной ставки, заявляя, что у нас был конфликт, но он прощает нас и просит освободить. На суде он сам нанял адвоката, который защищал нас. Всем этим диванным экспертам хочу сказать, извините за грубость: просто заткнитесь. Если хотите что-то обсуждать, сначала узнайте правду, а потом уже высказывайте свое мнение.

Из разговоров с парнями, прошедшими тюрьму, я выяснил: половина, если не большая их часть, считает себя осуждёнными несправедливо. Или по крайней мере говорит, что так считает.

Украинский танк продолжал разбирать соседние здание. Взрывная волна после каждого прилёта отправляла в комнату одеяло-дверь Кто-то из бойцов молча вставал, поправлял его и садился обратно. Другие механически чистили автоматы. Шуршания щёток и хлопки взрывов сливались в странный ритм.

– Пойдёмте, покажу, как мы тут живём, – вздохнул Абрек.

Мы шли по подвалу через коридор, который вёл в комнаты.

– Вот тут парни спят, а дальше у нас бар.

Настоящая барная стойка. На ней ряды раций и зарядок для батарей от дронов.

– Проходите, здесь у нас кухня.

На стенах переливаются гирлянды, скоро Новый год. Рядом идет бой, трясутся стены, осыпается пыль с перекрытий, но для парней это обычные будни. Когда затихает обстрел, Абрек проводит для меня небольшую экскурсию по отбитым у ВСУ позициям. Останавливаемся у полуразрушенной четырёхэтажки.

– Дом поделен на два крыла. Когда левое полностью зачистили, в правом ещё оставался противник. Подойти к нему не было возможности, так как центральные ходы завалены, а та сторона, где есть подъезд, обстреливалась шквальным огнём. Ночь провели таким образом: справа противник, слева мы, между нами одна стена. Утром её взорвали, зашли и зачистили оставшуюся часть дома.

Вокруг всё разбито в труху. По пути встречается пара машин, превращённых в груду металлолома. Выглядят словно банка из-под колы, которую со злостью смяли.

– Школа была самым сложным участком. Пришлось бежать к ней под шквальным огнём по открытке. Пацаны слева пытались продвигаться, по ним танк отрабатывал, просто разбирал здания. Вот за этим лесом начинается сам Бахмут.

Из школы в Опытном ВСУ сделали крепость, где долго и ожесточенно держали оборону. Для многих ребят из разведвзвода, да и других подразделений, это место на долгие месяцы станет домом. Для нас тоже. Но пока парни ведут нас в другое здание. Спускаемся в подвал, коридор упирается в небольшую комнату. В ней импровизированная часовня.

– Вот место, где мы можем помолиться. Сюда приходят наши ребята. Иконы везде собирали, доставали из-под завалов.

На столе лики святых. Рамы потёрты и в трещинах. Распятие в царапинах от осколков. Тусклый свет лампочки выхватывает позывные, выведенные на стенах – память о парнях, павших в бою. От пола до самого потолка. В комнате боец, через несколько минут ему идти на штурм. Читает молитву и крестится. Знакомую каждому, но переписанную фронтом…

– Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое, да приидет царствие Твое… Дай нам дожить, дай нам выстоять и победить! Во имя Отца, Сына и Святого Духа. Аминь!

Такие молельные комнаты встречались мне в нескольких местах. Православные, мусульмане, буддисты, родноверы – фронт уравнивает всех. Чем больше времени я проводил в зоне боевых действий, тем лучше понимал, что это место, как дезинфицирующий раствор, убирает всю шелуху, как рентген, высвечивает лучшие и худшие качества. Те, кто хранил в душе злобу или малодушие, превращаются в душегубов и предателей, а кто был смел и добр – становятся настоящими героями.

Во многих населённых пунктах мне попадались уничтоженные храмы. От одних остались груды кирпичей, где-то стены, а в некоторых уцелел купол и иконостас. «На войне нет атеистов» – смысл этой расхожей фразы понимаешь до конца, только оказавшись тут, перебегая вместе с бойцами по открытой местности, которую простреливает снайпер, переживая в подвале очередной артиллерийский обстрел или вжимаясь в ствол дерева, пытаясь стать его частью, в лесополосе, когда над ней жужжит дрон. На фронте появляется невыносимая жажда жизни, хочется во что бы то ни стало вернуться, обнять родных.

Мы на переднем крае несколько часов. Для нас это небольшое погружение в реальность, в которой штурмовики живут месяцами: ежедневные бои, обстрелы, ранения, смерти… Когда не то что душ в радость, а влажная салфетка, конфета, которая завалялась в кармане. На переднем крае жизнь ощущается ярче, хочется прочувствовать каждый миг и совсем не хочется умирать.

Тут люди искреннее, не нужно никого из себя строить. Наверное, поэтому и возникает фронтовое братство: когда спина к спине, когда сегодня ты командир, а завтра тебя, раненого, под обстрелами до точки эвакуации будет тащить обычный боец.

– Ладно, пора нам! – засобирался Волын.

– Транспорт за ангарами, можете на нём. Туда еще пару трофейных пулеметов положим только и трёхсотого заберите, – буднично отвечает ему командир точки, словно речь о мешках с картошкой.

Путь обратно проще, ноги сами несут. Перебежками добираемся до ангара, затем на дорогу. На ней стоит прицеп, за который закреплена то ли косилка, то ли ещё что-то.

– Распределитесь по краям, чтобы не перевернуться! Погнали! – командует Волын.

Вместе с нами в эту мототелегу запрыгивают три бойца. По центру лежат трофейные пулеметы. Умирающий всхлип двигателя – и тишина. Водитель безуспешно пытается запустить движок. В соседнее здание прилетает снаряд.

– Нас так всех тут раз***ут, – нарочито монотонно произносит Волын.

– Щас-щас-щас, всё будет, – торопится водитель.

Время замирает вместе с дохлым мотором. Думал, самое страшное уже позади, а самое страшное – помереть в этой колымаге. Наконец движок оживает, начинаем медленно ползти. Мне кажется, что пешком было бы быстрее.

– Может, спрыгнем? – спрашиваю Волына.

Контуженый Волын меня не слышит, но ему в голову приходит та же мысль.

– Спешиться! – командует он.

Выпрыгиваем из тележки, сходим с дороги на обочину. Тут, под прикрытием хоть голых, но всё же деревьев, чувствую себя безопаснее.

– Я, б***, не помню, где тут заминировано. Идите в след, – обнадёживает Волын.

Но по-любому, в тыл идти приятнее, чем из него. Доходим до переправы, нас окружают бойцы в балаклавах и с автоматами.

– Кто такие? Что здесь делаете? – глядя на нашу камеру, спрашивает один из них.

– Они со мной, – отвечает Волын.

– Мы ничего не знаем. Будем выяснять у командира. Команды не было.

– Вам и не должны были никакой команды давать. У них всё согласовано с СБ.

– У нас команды не было. Приказ тут никого не пропускать.

Перспектива посидеть в подвале не радовала, но очень хотелось поскорее уйти с дороги, которая отлично просматривалась с позиций противника. Спустя десять минут выяснений караульные нас отпустили. Через час мы на пикапе ехали в сторону тыловых позиций ЧВК «Вагнер». Продолжил разговор с Волыном в спокойной обстановке.

– Перед штурмом должна арта отработать?

– По-разному. Когда идет штурм, работает артиллерия на подавление противника. Если огонь плотный, то он может психологически не выдержать – убежать. Могут быть разрушены укрепления, соответственно, ему придётся откатиться. Бывают такие моменты, когда артиллерия перед штурмом не работает. Но это исключительные случаи, когда нужно быстро и незаметно подойти. Прямая зависимость: артиллерия по противнику отработала – он усилил бдительность. Понимает, что готовится какая-то беда. Иной раз нужно пойти на штурм без артподдержки, чтобы застать противника врасплох. При мне такое было в районе Попасной. Зашли на укрепрайон с замаскированными огневыми позициями, реально огромный, даже численность личного состава трудно сказать. Группой из 18 человек тихо и внезапно зашли, взяли пленных и начали пробивать его, разведывать. С артподготовкой нас бы ждали. А так заскочили мимо фишки[41]. Застали их без трусов, грубо говоря, и отработали. На самом деле, всё ситуативно: пока на месте не осмотришься – не поймешь, как действовать в конкретной ситуации.

– Насколько этот конфликт отличается от остальных?

– Очень сильно. Здесь идет полномасштабная война двух вооруженных армий. Я выполнял боевые задачи в Сирийской Арабской Республике как артиллерист. Разница, мягко скажем, кардинальная. Там мы спокойно гуляли в тапочках, несмотря на ответный артиллерийский огонь противника. Он был не настолько плотный, не в таких количествах. Не нужно было постоянно искать укрытие, уделять такое большое внимание рельефу местности, на которой занимаешь позиции. Достаточно было просто трактором брустверы насыпать. Другие конфликты, с которыми сталкивалась и наша компания, и регулярная армия, не идут ни в какое сравнение с СВО.

– А если с Афганом и Чечней сравнивать?

– В Чечне это были контртеррористические операции. Про Афган, хоть и слышал от очевидцев, говорить мне трудно. Но Чечня – это, по сути, поиск боевиков, партизанская война, пусть и с техникой и артиллерией, но в совершенно иных масштабах. Наша армия не сталкивалась с подобными задачами долгие годы, возможно, десятилетия. И именно поэтому ей так тяжело: она пытается применить опыт чеченских кампаний, где противник прятался в лесах, за исключением таких операций, как штурм Грозного. Но тогда у боевиков не было и доли тех ресурсов, что сейчас есть у украинской армии – ни артиллерии, ни установок, ни боеприпасов. С уверенностью в 90 % могу сказать: подобных операций в последние годы, да и за несколько десятилетий, не было.

За окном замелькали дома частного сектора, мы заехали в перевалочный пункт. В кузове у нас раненый боец, тормознули у медиков. Парню помогли спуститься вниз.

– Что у тебя, братишка?

– Гангрена. Перемёрз в окопе.

– Оружие давай, разгрузку тоже.

Лазарет под брезентовой палаткой. Врач сел на кожаный диван, боец на стул. Снял берцы, стянул носок. Врач убрал повязку с больного пальца, под ней – почерневшая кожа. По меркам штурмовиков, рана смешная, но коварная. Если не оказать помощь, то заражение может распространиться, придётся ампутировать ступню, а то и ногу ниже колена.

– Рассказывай, что случилось? – спросил врач.

– Был волдырь, вот здесь вот. Потом лопнул. Дня за два – три посинело всё. И ноготь начал гнить.

– Стопой шевелишь?

– Да.

– Травма была?

– Нет.

– Просто волдырь?

– Ну да, натёр или чё.

Врач внимательно осмотрел рану, прощупал кожу вокруг воспаления.

– Я так думаю, капать надо его. Прокапаем?

– Да. Температура была вчера.

– Сильная?

– Нет.

– Сейчас чувствуется?

– Нет, не чувствуется.

– Будем лечить.

Второй медик приносит средства для обработки ран и бинт. Несколько дней боец будет отдыхать-лечиться, затем снова отправится на фронт. Из санчасти едем дальше, в тыл. Объезжаем гигантскую воронку.

– Что-то прилетело… – заметил я.

– Либо авиабомба, либо 240-й, – ответил один из бойцов.

– Помню я джихад-мобили… Срывало не только одежду, но и кожу, – с ностальгией произнёс Волын.

Ехали в сторону Светлодарска, Волын продолжал разруливать рабочие моменты. Он постоянно с рацией.

– «Измир» – «Волыну».

– На приёме.

– Не забудьте «Гонгу» газовую горелку отправить.

– Да, принял.

Возвратились после заката, по пути встречались «коробочки», вёзшие пацанов на передовую. Тусклый свет фар вырывал из сумерек элементы фронтовой реальности: бетонные «зубья дракона», брустверы и долговременные огневые точки. Волын включил свой плейлист:

Периодически приходилось петлять, объезжая бетонные блоки, лежащие прямо на дорогах. Эффект от таких заграждений очевиден: если противник пойдёт на прорыв, то не сможет разогнаться на трассе, он будет вынужден постоянно поворачивать – то влево, то вправо.

– Я же ещё стихи пишу. Хотите послушать? – спросил меня Волын.

– Конечно!

За окном догорало донецкое солнце, в сумерках проступали первые звезды. Сегодня Волын был нашим проводником в ад. Под шум дороги, он начинает зачитывать строки: