– Это одна из позиций радиолокационной разведки. Противник оставил нам место жительства, – объясняет сопровождающий.

Поле, изрезанное сетью окопов. Бетонный дот. Стальные двери в десять сантиметров толщиной. ВСУ планировали сидеть тут долго. Не получилось.

– Мы должны засекать воздушные объекты противника. Летает всё: от квадрокоптеров, собранных в гараже школьниками, до истребителей.

С сопки открывается шикарный вид на окрестности. Бескрайние луга разделены ровными квадратами лесопосадок, уходящими за горизонт. Смотрю, а у самого сердце замирает. Замечаю чуть подальше заброшенный блиндаж. Кажется, он тут со времён Великой Отечественной. На входе какие-то вещи. Присматриваюсь и понимаю, что в них кости…

– Противник оставляет своих бойцов. Нашими ребятами много было похоронено. Они же должны понимать, что мы не похоронная команда… На каждой позиции от трех до пяти человек. Им проще считать их без вести пропавшими, не доставлять тело домой, чтобы не платить…

Возвращаемся на позиции. В дот, который был украинским, а теперь наш. Внутри – наблюдатель и несколько мониторов. У компьютеров – две гранаты: на случай внезапного прорыва. Чтобы в последнюю секунду подорвать технику вместе с собой.

– Отсюда мы смотрим за небом, – не отрываясь от экрана говорит боец.

Позиция мало чем отличается от других: склад БК, нарытые в глине ниши для боеприпасов, туалет в траншее… Но чуть в стороне внимательный взгляд замечает странную конструкцию. Металлический каркас, зелёные панели, – похоже на гигантский крутящийся противень.

– Это «Гармошка», – с какой-то нежностью произносит наш сопровождающий.

«Гармошка» – это портативный радар. Неприметная с виду железяка накрывает небесный купол диаметром в сорок километров и десять в высоту. Любой дрон, самолёт или ракету он «видит» и выводит на экран. Так выглядит одна из множества точек противовоздушной обороны ЧВК «Вагнер».

– Наша задача – засечь всё, что летит по городам Донбасса. Определить тип цели, высоту, скорость, координаты. Дальше мы передаём информацию расчёту ПВО, кто ближе всего. И они поражают цель…

После переднего края, где рвутся снаряды и не смолкает стрелкотня автоматов, здесь абсолютная тишина. Но напряжение не меньше. Боец не сводит с экранов глаз ни на секунду. В любой миг на мониторе может вспыхнуть крошечная точка. Замешкаешься, упустишь хоть полминуты – придёт смерть.

– Есть цель, – сосредоточенно бросает наблюдатель. Тут же зажимает кнопку на рации: – Боевая готовность. Объект на поражение!

На экране мигает искорка. Для постороннего – словно компьютерная игра. Но каждый здесь знает: через пять минут эта точка может сложить подъезд многоэтажки или накрыть группу на передке.

– Беспилотник! – уверенно произносит наблюдатель. – Засекли. Главное успеть…

Именно из таких точек, блиндажей и подвалов постепенно вырастала целая армия. ЧВК «Вагнер» давно перестала быть просто «штурмовой пехотой». У неё появились своя ПВО, авиация, артиллерия, подразделения радиоэлектронной борьбы и разведки. Компания, появившаяся как батальонно-тактическая группа в 2013 году на Донбассе, к маю 2023-го разрослась до полноценного армейского корпуса.

«Первый», «Девятый», «Ратибор» – позывные, которые раньше знали только люди под грифом «секретно», теперь обсуждают в мировых СМИ. Но главное, что всегда отличало «Вагнер» от других, – кадры. Не каждый элитный спецназовец мог попасть в компанию, настолько серьёзный был отбор.

В 2022-м многое изменилось. После Попасной организация лишилась слишком многих бойцов. Начался массовый набор добровольцев, потом появился «Проект К» – система комплектования из числа бывших заключённых. Это открыло новую страницу в истории компании.

Но те, кто составлял её основу, оставались прежними. Среди них был и «Колдун» – человек, который пришёл в ЧВК «Вагнер» рядовым бойцом и вырос до командира, создавшего систему противовоздушной обороны ЧВК «Вагнер». Его история – отражение судьбы самой организации.

– Как вы оказались в ЧВК?

– 28 июля 2014 года. Отправной точкой стали события 2 мая, в Одессе. Когда по нашим средствам массовой информации я увидел, что творится там. Для себя принял решение, что я, как офицер, который ушёл на пенсию в 2014 году, в марте месяце, не могу оставаться в стороне. Должен быть непосредственно в гуще событий. Мой опыт должен реализоваться в помощи людям. Стал искать выходы. И 28 июля был непосредственно в Луганской народной республике, в составе подразделения, которой теперь именуется ЧВК «Вагнер».

Колдун говорит спокойно. Но в небольших подвисаниях угадываются перенесённые контузии.

– То, что вы видели во время боевых действий, начиная с 2014 года, насколько сильно на вас повлияли?

– Сбился со счета, сколько у меня было командировок. Но каждый раз, возвращаясь, внутри крепнет вера, что я стою на верном пути. Когда увидел то, что они творят здесь… Разбитые дома, школы, убитые женщины, дети – это накладывает отпечаток, ты запоминаешь на всю жизнь.

Мы беседуем в гигантском бетонном ангаре. Абсолютно пустом. Заметно, что Колдун переживает: с одной стороны, хочет поговорить, с другой – на командире противовоздушной обороны – огромная ответственность, особенно в эти дни, когда ВСУ активно бьют «хаймерсами» по окрестным городам. Но это ещё не вся головная боль командира. Почти каждый день приходится отражать налёты беспилотников и быть готовыми к другим неожиданностям.

– У нас всё эшелонировано. От низа к верху. Но они постоянно ищут слабые места. Прощупывают. Используют разную тактику.

В то время в СМИ активно обсуждали, что авиация Украины полностью уничтожена, поэтому мне было дико интересно узнать, так ли это на самом деле, от человека, который должен был с ней бороться.

– Ещё летают. Но думаю, это со стран бывшего Варшавского Договора собирают всё, что могут. Всем миром ремонтируют, к ним перегоняют. Мы не уверены даже, что там сидят украинские лётчики. Они понесли очень большие потери. А чтобы подготовить лётчика, надо не меньше шести-семи лет. Пять лет он учится в училище, и потом ещё пару лет он должен получить какой-то опыт. А здесь товарищи летают довольно-таки опытные.

Колдун делает паузу, задумывается, не сказал ли лишнего. Затем продолжает более обтекаемо:

– Последнее время появились низколетящие воздушные цели. Это самолёты, Су-25, и вертолёты. Мы сразу приспособились к этому. Было создано подразделение, зенитно-ракетная батарея.

– Тут только истребители и штурмовики используются. Бомбардировщики не применяются?

– Если они поднимутся сильно высоко, то наши старшие товарищи, – «Бук», С-300, – сразу отработают.

Эшелонированная система ПВО, созданная Колдуном, невидимым куполом накрывала небо над зоной ответственности «Вагнера». Антенны, локаторы, станции, зенитно-ракетные комплексы – целая инженерная машина, растянутая по сотням точек. Но у этой системы был изъян: мощное излучение делало её заметной, объекты можно было засечь даже с орбиты. На линии боевого соприкосновения такие станции долго не жили – противник вычислял их почти сразу и уничтожал.

Вторая проблема ещё серьёзнее: украинская авиация начала уходить на предельно малые высоты, где локаторы их не видели. Пришлось импровизировать. И Колдун придумал ответ – мобильные группы ПВО, которые теперь сопровождали штурмовые подразделения и закрывали небо там, где техника оказывалась бессильной.

– Так, парни, сегодня мы будем учить стрелять из ПЗРК, – говорит инструктор и закидывает на плечо «трубу».

Окраина села в серой зоне. Во дворе частного дома своеобразный учебный класс. Полтора десятка бойцов стоят вокруг инструктора.

– Все просто: навели, поймали цель, выстрелили. У нас два вида вооружения: «Верба» и «Игла».

«Вербы» и «Иглы» похожи на большие навороченные гранатомёты. Группы, вооружённые этими зенитными комплексами, сопровождают штурмовые подразделения непосредственно на переднем крае.

На крыше дома неприметно закреплена «гармошка». Внутри наблюдательный пункт. Экраны и традиционные две гранаты. Хочу выйти в туалет. Иду по коридору. Неожиданно меня останавливает боец.

– В эту сторону не ходи, там растяжка. Лучше обойди. Мы тут все заминировали, чтобы незваных гостей не было.

Даже туалет здесь был частью обороны…

ЧВК «Вагнер» адаптировалась к любым обстоятельствам. Впервые столкнувшись в Сирии с «байрактарами», появилась необходимость создать свою ПВО. За годы боев в разных странах выработался уникальный опыт, который во многом и определил успех «музыкантов».

– Какое из направлений, где вы работали, самое проблематичное, лично для вас? – спрашиваю Колдуна.

– Для меня здесь. Все равно мы один народ. И глядя на то, что происходит здесь, мне кажется, наши недруги получают удовольствие. Русские воюют с русскими… Это гражданская война. Когда говорят, якобы мы захватываем Украину, как мы будем жить, нас никто не простит… Я всегда говорю: ничего страшного. В гражданскую войну сын убивал отца, отец сына, брат брата, и нормально всем закончилось. Поэтому здесь всё будет то же самое.

На фронте не любят рассуждать о войне. Есть приказ – его выполняют. Без рефлексии. Без лишних слов. Поэтому откровенность Колдуна подкупала, хотелось хоть на мгновение заглянуть ему в душу.

– Что для вас означает Россия?

– Россия… Вы знаете, даже сейчас, говоря с вами, начинает дрожать голос. Само слово «Россия» для меня значит очень много. Я родился в Советском Союзе и для меня вот эта страна, отмеченная красным цветом, всегда была очень дорога. Когда страна распалась, я был школьником и воспринимал это болезненно. До сих пор воспринимаю. Людей никто не спрашивал. Здесь мы столкнулись именно… с этой темной силой. То Наполеон к нам шёл с просвещением, то Гитлер. Теперь они пришли со своей демократией. Прикрываясь либеральными лозунгами, пришли в наш дом. Я считаю, что Украина – это наш дом. Наша земля. Я буду сражаться и делать все возможное, чтобы объединить нашу страну опять в одно государство. В школе было стихотворение «С чего начинается Родина? С картинки в моём букваре…» Поля, птицы, люди, моря, леса. Вот что для меня Россия. Мы самые свободные люди на этой планете. Мы вольны делать то, что хотим, по законам совести. У всех людей одни ценности. Ценности – любовь к родителям, любовь к детям, к своей стране. То есть всё, у нас такие же ценности. А у них ценности – ложные.

Эти слова Колдуна эхом разлетаются по пустому ангару. Кажется, в них выражен смысл происходящих событий для огромного числа бойцов и командиров. И именно они отражают ту пропасть между теми, кто вырос в одной большой стране под названием Советский Союз, и теми, кто привык уничижительно называть его «Совок», родившись во время или после распада.

– Тот вакуум, который образовался, когда рухнул Советский Союз, быстро заполнили новыми идеями. Новое поколение, молодые парни, девчонки… им очень тяжело объяснить суть и причины происходящих событий. Почему так?

– У нас общество стало обществом потребителей. Нас туда очень чётко и уверенно заталкивали. Но наш народ – своеобразный, вроде, казалось, всё, вот они – потребители, готовые. Оказалось, что нет. Ещё много в стране людей, патриотично настроенных. Без патриотизма и без идеологии, самое главное, государство не может жить. Государство должно развиваться, и понимать, куда оно идёт. Только идеология может двигать в целом государство. А без идеологии – все равно, что человеку отрубить голову, или курице и она будет руками-ногами шевелить, не понимать, что делает.

– А какая, на ваш взгляд, должна быть идеология России?

– Это, конечно, сложный вопрос, если честно. Мне нравилось в Советском Союзе, когда я был пионером. Мечтал полететь в космос, например. Мне нравилось, когда человек не думает о заработке, в плане чтобы семья могла прокормиться, что завтра есть. Когда человек получает достойную заработную плату, работяга тот же, он смотрит не в ноги себе, а вперёд, и думает, чем будет заниматься он, его дети. Мне кажется, что, если убрать этот вот капитализм, причём он дикий у нас в стране, с такими дикими перекосами, то мы, наверное, улетели бы уже на другие планеты. Это как вижу я. Может быть, кто-то со мной не согласен, я не знаю.

– Что, на ваш взгляд, нужно сделать, чтобы все мы зажили более честно?

– Мне кажется, что в нашей стране, после тех событий, которые она переживает, а страна наша сейчас переживает тяжёлые времена, должна появиться новая элита, люди, которые должны гордиться тем, что они именно являются сынами и дочерьми этой земли, нашего Отечества. И, соответственно, не смотреть на Запад, как у них там, а делать так, как у нас здесь.

Для людей моего поколения, детей 90-х, которые знают, что такое СССР только по рассказам родителей и кадрам хроники, образ той эпохи переплетается с Великой Победой, героическим покорением космоса и умными ответами на интервью советских школьников – с одной стороны, с другой – с тенью ГУЛАГА, памятью народа о пустых полках и ироничной, пьяной обречённости Довлатова.

Слушая Колдуна, я понимал: мы говорим об одном и том же, но разными языками. Его СССР – реальность, мой – отражение в осколках памяти. Может быть, именно в этой разнице и кроется ответ, почему все так по-разному смотрят на сегодняшнюю войну.

– Можете рассказать о своём любимом месте, которое вы готовы защищать, рискуя жизнью?

– Я давно для себя определился. Ещё когда в 17 лет поступил в военное училище. Это в целом, – вся моя страна. От Владивостока, Камчатки, до Молдавии. От Грузии до Прибалтики. Это всё наша страна.

– Могут ли вами, тем, как и где вы выполняете боевые задачи, гордиться близкие, родные, друзья, ваши предки?

– Наша организация – она по-своему уникальна. Каждый отряд, каждое подразделение – у него есть свои устои. У многих наших подразделений существуют свои шевроны. Я всегда думал, что на моем шевроне должно быть написано: «Гордость предков – пример потомкам». Я не должен подвести своих предков. У меня дедушки все воевали. Я в детстве слушал их рассказы, впитывал в себя. Я не могу подвести. Сейчас продвигают такую теорию, вот, что там эта Победа, 9 Мая, что вы с ней ходите, что вы ходите в «Бессмертном полку». Я всегда с сыном старшим хожу. Кто те люди, которые несут эти портреты? Это те же самые люди, то же самое ДНК, просто обновлённое, перерождённое, и вот они ходят. Я отношусь именно к тем людям, которые выиграли Великую Отечественную войну. И мы выиграем и эту войну.

Я представил Колдуна, идущего с сыном по Тверской в «Бессмертном полку», в своём стильном мультикаме, статного и уверенного. Настоящего воина, который продолжает традиции предков и хочет передать их потомкам. Великая Отечественная, Афганистан, Чечня, Грузия, Сирия, Донбасс – всё это звенья одной цепи, которую он воспринимает как судьбу своего народа. Кажется, мы стали забывать, почему у нас такая большая страна, и какой ценой она была собрана. Такие люди и напоминают нам об этом.

– Парни, которые воюют рядом с вами, это герои, или просто у них работа такая?

– Знаете, у меня подразделение, оно довольно большое. Я горд тем, что рядом со мной такие люди. Каждый работает на сто процентов. Всегда это подчёркиваю – война спорт коллективный. Индивидуализма никакого не терпит. И нет в этом механизме того человека, который не нужен. Кто бы что ни говорил, что там ЧВК за деньги или ещё что-то. Этот момент присутствует. И большое спасибо нашему руководителю. Что есть такие люди, как он. Просто без пафоса. Вот такая элита должна быть в государстве, как он. А не тот олигархат, который только выкачивает из страны.

– Украинцы и русские один народ?

– Знаете, как турки считают: Турция и Азербайджан – два государства – один народ. Я считаю, что у нас три государства – один народ. Я детство своё провёл на Украине. И половина моих родственников – с Украины. Мы один народ. А то, что вот они придумали себе… Как по-украински «вертолёт»? Был «вертолёт». А сейчас – геликоптер, винтокрыл и так далее. Придумывают целые институты язык какой-то. Люди, живут в какой-то сюрреальности непонятной. Какая-то шизофрения у них в голове. Они в миру разговаривают на русском языке, а на камеру на придуманном. Придумали себе абсолютно всё. Мы один народ. И они это поймут.

Сижу и думаю: у меня тоже есть украинские корни – дедушка с востока этой земли. Но всё моё детство и юность нам внушали: Украина – это «чужое», отдельное государство, со своей судьбой и интересами. Наверное, отсюда и берётся разлом: для поколения Союза это – их собственный дом, их улицы и реки. А для нас, детей девяностых, – чужая страна за границей.

Может быть, поэтому мы так по-разному слышим слово «война». Для одних оно значит – защитить свою семью, для других – политика на чужой территории. Я пытаюсь понять тех, кто уехал. Кто называет нас «орками» и «сумасшедшими». Но, сколько ни стараюсь, не получается. Здесь, среди этих мужиков, которые каждый день смотрят смерти в лицо, я до конца осознаю: их правда и картина мира откликается во мне сильнее, чем чужие слова в ленте новостей.

– Война так или иначе связана с убийством. Чем, на ваш взгляд, убийство, в драке отличается от убийства здесь?

– Убийство в драке – это убийство одного человека другим. А на войне – врага. Враг, по сути, и не человек… Он сам несёт смерть. Или он тебя или ты его. Вот и всё. А в драке, когда человек убивает человека, это неправильно.

– Психологически, особенно первые разы, когда всё это происходит, новичку тяжело это переносить?

– Когда я был в штурмовом подразделении, думал, что буду чувствовать, переживать. Могу только рассказать про себя. Абсолютно ничего не почувствовал. Просто враг, и всё. А был момент… Это было в Сирии, я был в снайперской группе тогда. Мы отработали по группе. Я видел конкретно, что убил человека. И прозвучала команда, что это свои…

Колдун проваливается в омут своей памяти… В тот самый бой. Кажется, даже глаза начинают блестеть, то ли от наворачивающихся слез, то ли это освещение такое. У меня в этот момент все сжимается в груди. Каково это убить своих?

– У меня на душе такой пресс был… вплоть до того, что порывался взять и застрелить себя. Я убил абсолютно невинного человека. И только после выполнения этой задачи нам довели, что там был прорыв противника, их двенадцать человек было. И сказали, что они откатились. Мы нанесли им огневое поражение. Они понесли потери, там раненые у них были. Соответственно, их оттянули, атака захлебнулась. Только тогда, знаете, с плеч просто свалился груз. Убийство обычного человека – для меня это просто неприемлемо, абсолютно. А врага – это вообще как, я не знаю, мне… Вот я еду, собака лежит сбитая – мне ее жалко. А их мне не жалко.

– Можете рассказать, как на это решиться, как заставить себя…

– Вы знаете, один мой товарищ, слава богу, он живой ещё, и будет ещё жить, он сказал: «Вперёд страшно, назад стыдно». То есть, когда ты делаешь шаг вперёд, и пошла работа – всё, то есть всё оно отлетает назад. Вот именно когда этот первый шаг ты делаешь – и пошла работа. Всё, ты уже потом ничего не думаешь. Но это тогда, когда я был штурмовиком. Сейчас я занимаюсь немножко другим.

Я слушаю Колдуна и думаю: война ломает привычные границы. По одну сторону окопа – брат, который делится последним куском хлеба, по другую – враг, которого надо уничтожить. В какой момент щелкает этот тумблер? Когда человек в прицеле перестаёт быть человеком и превращается в мишень? Это самый страшный вопрос любой войны – и он звучит одинаково на всех фронтах, во все эпохи.

– Что самое тяжёлое на войне? – продолжаю спрашивать я.

– Терять товарищей. Тех людей, которых знал много лет. И когда они уходят – это очень тяжело, на самом деле.

– А что самое страшное?

– Самое страшное для меня, как для командира сейчас – это не выполнить задачу, из-за чего погибнут люди. Будь то мирные люди или бойцы наших подразделений. Каждый раз обстрел «хаймарсами» вот этих городов, Стаханова, Ирмино, Первомайска, Попасной, я очень лично переживаю. К сожалению, у меня нет тех огневых средств, чтобы я мог поражать всё.

Пока Колдун перечислял города, у меня перед глазами возникают образы. Наш путь проходил через них почти каждый день: такие же панельки, как на моём родном Урале, детские площадки с качелями, на которых крутили «солнышко». Даже рельеф напоминал мне предгорья. И вдруг эта земля перестала быть чужой – она казалась словно продолжением дома.

– За что стоит умереть?

– Я думаю, что ни за что не стоит умереть, надо жить. Знаете, как в фильме «28 панфиловцев»: «Нам умирать не трэба, нам трэба жить». Чтобы выполнить задачу.

– Если завтра будет ваш последний день, сможете вы гордиться тем, как прожили жизнь?

– Если бы была возможность отмотать все назад, я прожил бы ее точно так же. День в день, как проживаю сейчас.

– Что, на ваш взгляд, сейчас происходит с Россией, с нашим народом и с каждым человеком в отдельности?

– Я думаю, что происходит изменение страны в целом. Глобально. Знаете, это как корабль здоровенный, сухогруз плывёт по морю. И капитан корабля крутанул вправо, а он ещё по инерции идёт прямо, и потом потихоньку-потихоньку разворачивается. Думаю, что наше государство стало разворачиваться в нужную сторону. Происходит самоочищение народа. И люди начинают понимать, кто они, что они и как они.

– Обижает вас, когда говорят, что вы наёмники, у вас нет принципов?

– Меня это не обижает, потому что это неправда. У каждого человека есть своё мнение. И оно может быть любым. Главное, чтобы его мнение не было агрессивным. Не навязывали: вот так и только так, и всё, и если не так, то ты это… Человек может говорить что угодно. Я для себя знаю, что не являюсь наёмником. Я выполняю задачи во благо своей страны.

– Знают ли ваши близкие, чем вы занимаетесь?

– Да. Волнуются, переживают. Но понимают.

– Есть ли у вас талисман?

– Конечно. Мне кажется, у каждого есть талисман. Мне товарищ подарил маленькую фигурку. Сказал, она меня будет беречь. Это много лет назад было. Жена подарила кулон. И третья вещь – вот эта записка. Ребята сказали: напишешь эту молитву, ещё в 2014 году, будет с тобой, всегда останешься целым. Были моменты, когда стоял бы я, например, на сантиметр назад, чуть правее, – меня бы здесь не было. Поэтому эту молитву я всегда с собой ношу, и даже сейчас.

– О чем молитва?

– Называется «Письмо». Я попытался, когда переписывал, вникнуть в суть. Но видно, начиная с Великой Отечественной, люди переписывали. Кто-то грамматическую ошибку внёс, кто-то ещё что-то. Нам сказали переписать слово в слово. Она уже вся развалилась. Смысла как такового там не понять. Это талисман. И я всегда знаю, что со мной все будет хорошо.

Я смотрел на его ветхую бумажку, исписанную рукой годы назад, и думал: может быть, в этом и есть ответ. Техника ломается, города рушатся, но пока человек верит в простые слова на листке бумаги, пока носит с собой «письмо», как память о тех, кто был до него, он сохраняет связь с прошлым и получает силы идти вперёд.

– Надо жить по совести. И начинать жить, менять свою страну, своё Отечество, не ждать, когда его изменит кто-то. А начинать с себя. Не мусори вокруг себя, не кидай бычки вокруг себя, не обижай животных, люби родителей, уважай их. Я не знаю, заботься о жене, о детях. И тогда, я думаю, если каждый человек будет этим заниматься, то всё будет хорошо.

– Какой-то из талисманов можете показать? Или они у вас тайные.

– Нет, почему. У меня «Письмо». Ну, я его сейчас покажу. Но оно уже ветхое. Вот оно. Я его всегда ношу с собой.

– Это именно письмо с молитвой, да?

– Это письмо с молитвой, да. Где смысл довольно-таки непонятный. Я потом дам вам его почитать. И вы поймёте, о чем я говорю. Всегда с собой ношу. И никуда не поеду, если не найду. А иногда постирал вещи – и начинаешь переживать: ё-моё, не постиралась ли она. И, соответственно… вот, жена мне дала. Один. Этот вот мой. Боевая Валькирия. Это то, что я ношу. И считаю, что, пока это всё со мной – всё будет нормально. Потому что в нашей профессии существует ещё момент случая. Но минуту раньше вышел, на минуту раньше зашёл, стоял здесь, стоял бы чуть правее, чуть левее – была бы беда. Но, слава богу, всё хорошо.

Сквозь запылённые окна ангар заполняло заходящее донбасское солнце. В это время в точно таком же ангаре, но в нескольких километрах от этого места дежурил расчёт Колдуна. Парни сидели на сбитых ящиках, которые исполняли роль скамеек, и пили чай. Внезапно у командира расчёта зашипела рация.

– Боевая готовность. Объект на поражение! – командует голос.

Парни быстро ставят кружки на стол, разбирают автоматы и гранатометы. Водитель и операторы запрыгивают в кабину «Панциря». Группа охранения распределяется вокруг машины. Через пять минут комплекс занимает позиции в ближайшем лесу. Локатор начинает крутиться, ракетные установки поднимаются вверх.

– Мы готовы, – докладывает командир расчёта.

– Азимут 220. Удаление 19 от тебя, посмотри.

– Принял.

Оператор «Панциря» нажимает какие-то кнопки на панели управления, второй боец внимательно смотрит в мониторы.

– У меня цель в канале.

– Азимут 221. Удаление 19. Высота 2.1. Скорость 22. Цель приближается. Тип цели – беспилот, – произносит четко, но очень быстро оператор, словно он ведущий в игре «Слабое звено».

– Принял. Объект чужой. Поразить цель.

– Принял. Пуск.

«Панцирь» выпускает свой кинжал. Ракета резко уходит в небо. Кажется, вся жизнь операторов сейчас зависит от этой мерцающей точки на экране. Никто не шевелится. Кажется, что парни даже перестали дышать. Точка на радаре вспыхивает ярким кругом и исчезает.

– Есть поражение, – с облегчением докладывает командир расчёта.

Сразу комплекс начинает сворачиваться. «Панцирь» на фронте слишком лакомая цель. А место, откуда была запущена ракета, противник уже вычислил. Петляя по лесу, машина уходит на запасную точку базирования. Пока едем, удается перекинуться с командиром парой фраз.

– А что за звёзды на корпусе?

– Это результат нашей работы. По старинке. Как наши деды в Великую Отечественную. Одна звезда – одна поражённая цель. Сейчас у нас 29.

Возвращаемся на базу. Машину маскируют. Парни возвращаются к фронтовой рутине. Кто-то начинает заваривать сухой паек, кто-то чистить автомат. Чувствую, о ногу кто-то трётся. Опускаю голову, а там большой лоснящийся кот.

– Наш талисман, – улыбаясь говорит командир расчёта. – Ночью уходит охотиться, а утром приходит, постоянно ждёт. Ждёт меня, когда я ему паштета дам.

Боец подходит к коту и начинает его нежно гладить.

– Три маленькие баночки постоянно съедает. И спит на рюкзаке. Пытался его даже прогнать. Коробку нашёл, тёплые вещи туда положил. В коробке не спит. Спит исключительно на моем рюкзаке. Старый. Зубов передних нет. Но ласковый. Заодно мышей отгоняет. Своего рода стал нашим оберегом. Когда он здесь, как-то спокойно. Чуйка, не знаю. Он как-то уходил, три дня его не было. И тут начались сильные обстрелы. А когда он здесь, животные, они же чувствуют все это, можно быть уверенным, что все будет хорошо.

Среди автоматов, радаров и ракет именно этот беззубый кот казался кусочком мирной жизни, которой здесь так не хватает.