– Отвези нас в Соледар, – прошу Штурма.

– Там опасно. Пару дней надо подождать, – ответил командир.

Соледар появился в заголовках новостей неожиданно. «Вагнера» сменили у города другие подразделения. Вокруг населенного пункта, где месяцами не было движения противоборствующих сторон, началась активная фаза боев, которая закончилась успешным взятием города под контроль. Соледар прикрывал Артёмовск с севера. Контроль над ним позволял развить новое направление атаки.

– Завтра будьте готовы, – приходит сообщение от Штурма.

Кто такой боец ЧВК «Вагнер»? Ответ на этот вопрос прорастал во мне не один месяц. Увидев, как эти ребята воюют, пожив вместе с ними на переднем крае, попав несколько раз под обстрел, я могу ответить на него без тени сомнения. Это настоящие воины.

кричит портативная колонка.

Снова пикап, Штурм на переднем сиденье. В руках как всегда автомат.

– Как попал в компанию?

– Всю свою жизнь служил в войсках, либо носил погоны. Мне хотелось работать на благо России. В 15-м году узнал о существовании организации, чем она занимается, как работает. Познакомился с несколькими представителями и понял – это то, что всю жизнь искал. Организация, куда идут не за красивым удостоверением, должностью, а работать. Для меня работа является приоритетом. Мне не было разницы, как я буду называться и под чьей эгидой выполнять задачи. Важно было, чтобы это была работа на благо страны.

– А что такое благо России?

– Достойный уровень жизни. Безопасность. Мирное небо над головой. Для большинства жителей Российской Федерации специальная военная операция началась 24 февраля 2022 года. Для меня, как и для любого сотрудника, специальная операция, какой-то локальный конфликт, гражданская война, и прочее, начались с момента получения жетона. Враг подошёл как никогда близко к нашим границам. Но он был и до этого, просто дальше. А организация давала возможность бороться с этим врагом. Бороться с террористами на Ближнем Востоке. Бороться с какими-то бандформированиями в Африке, либо в Латинской Америке. Мы поддерживали союзников России, мы поддерживали влияние России, поддерживали и поддерживаем. Расширяли сферу геополитических интересов. То, что сейчас происходит – происходит на исторических землях России. Как бы она ни называлась, как бы ни поделили границы, есть земли, которые исконно принадлежали нашей стране. России, Советскому Союзу, Российской империи. Регион, где мы находимся, как раз таки места исторического проживания русских. Мы защищаем наше государство. Не в границах географических, а в границах правильных, исторических. Верховный главнокомандующий объявил о проведении референдума[38]. Эти земли теперь абсолютно законно войдут в состав России. Мы, по сути, защищаем именно Россию, сейчас. До этого так же защищали, но немножечко дальше. Боролись с врагами на дальних подступах. И, если бы мы с ними не боролись там, они бы гораздо раньше пришли сюда.

Штурм всегда собран. Его амуниции позавидуют многие офицеры сил специальных операций НАТО. Чёткий, лаконичный, мудрый. Я советовался с ним по многим вопросам: он предлагал героев, точки для съемок. Рядом я чувствовал себя уверенно. Знал, что всё будет в порядке, даже если случится беда.

– Кем или чем ты в этой жизни больше всего дорожишь?

– Как бы это ни звучало, больше всего я дорожу данной организацией. Компания дала многим людям второй шанс в жизни. В наших рядах много несправедливо уволенных военнослужащих, сотрудников различных силовых подразделений. Много людей, которые также хотели служить России, как и я, но были разочарованы и уволились. Всем этим людям компания дала второй шанс. А кому-то даже первый. И если бы данной организации не было, все эти люди остались бы без, не побоюсь этого слова… хотелось бы сказать, любимой работы, но, в принципе, организация наша – это не работа, а образ жизни. И больше всего я дорожу компанией. Компания даёт мне возможность работать, заниматься любимым делом.

– Как относишься к тем принципам, которые сейчас распространены в обществе…

– Каким именно?

– Образ жизни людей, идеология, которая сейчас существует…

– Люди живут по принципу: живи одним днём, думай только о себе. Большинство, не все, конечно. И в это время, когда выполняются задачи государственной важности, в частности, здесь, большинству населения, в принципе, всё равно. Они выращены в ложных, я считаю, для России ценностях. В России всегда в почёте были военные, ученые, инженеры – люди, которые приносили пользу государству. А сейчас эти люди для общества стали неинтересны. Они есть, их много, во всех отраслях, но они не в почёте. В почёте совсем, скажем так, другие виды деятельности. И эта идеология, навязанная нам Западом, она направлена на уничтожение России. Все эти ложные ценности делают Россию слабой, они делают население слабым. И мы это видим, в частности, на примере проведения специальной военной операции. Ведь армия и другие силовые структуры комплектуются из россиян. Та компания, в которой я работаю, состоит именно из, скажем так, людей, считающих по-другому – тех, кто не принимает эти ценности и живет с другими, правильными взглядами. И даже малое количество этих людей работает намного эффективнее, чем большинство тех, кто сейчас проживает в России.

Мы заезжаем в прифронтовой поселок. Тормозим у двухэтажного дома, когда-то выбеленного известкой.

– Сейчас командира заберём и дальше двинем, – говорит Штурм.

Быстро спускаемся в подвал. Здороваемся с парнями. Нас традиционно угощают чаем. Пока пью, к нам подходит весёлый парень.

– Цыпа…

– Андрей…

– Цыпа – один из командиров штурмовых групп, бравших Соледар, – поясняет Штурм, подходя к нам.

Прыгаем в пикапы. Минут через сорок на горизонте появляется город. Тот самый Соледар. Инстинктивно надеваю каску. Прикрываясь застройкой, паркуем машину во дворах. Совсем рядом грохочет бой. Странно видеть почти целые дома. Автомобили. Местами в зданиях выбиты стекла, где-то машины с украинскими номерами посечены осколками, но Соледар в первые дни, когда его взяли «Вагнера», не походил ни на Попасную, ни на Волноваху, ни на другие города и посёлки, по которым прокатились уличные бои.

– Когда зашли, почти всё целое было. Укропы не ожидали. Теперь вот разбирают город потихоньку. Вон свежий прилет, – показывает на дом Цыпа.

Смотрю на девятиэтажку напротив. Верхняя часть обрушена. Рядом свежие следы от осколков. Типовой двор. Дома прямоугольником. Футбольная коробка. Детские площадки. Такие в каждом городе России. Но здесь испытываешь странное чувство, словно попал в Чернобыль после эвакуации. Жизнь на паузе. Горки, качели, песочница, с брошенными игрушками, – застыли и ждут. Кажется, миг назад тут бегали дети. Но реальность возвращается гулом реактивного двигателя. Танк выезжает на передовую позицию через дворы. За ним отряды пехоты, навьюченные патронами, зарядами для гранатомётов. Парни идут в атаку. Бои в это время рядом с городом на станции Соль. По Соледару нас сопровождают Штурм и Цыпа.

Соледар. Январь 2023

– Как ты на фронте оказался?

– По предложению в лагере. Приезжал наш «Первый», объяснил суть работы, что придется делать. Доходчиво, без обмана, без всего. Ни разу не обманул, хочу сказать. Ровно всё то, что обещали – всё, в принципе, выполнили.

Мы сидим в разбитом доме на втором этаже: часть стены обрушена, сквозь дыры тянет холодным ветром. Цыпа – парень из Питера. В нем чувствуется что-то культурное, странное для этого места: аккуратная речь, спокойные жесты.

– Что говорили?

– Предлагали именно штурмовую работу по зачистке укрепрайонов ВСУ. Не обещали никаких звезд с неба. Только одно: будешь простым штурмовиком, добивайся своей цели, выбивай врага.

– Было сказано, что это не прогулка по парку? Что это жёсткая работа и не все вернутся?

– Да, конечно. Никто не строил иллюзий. Всё доходчиво объяснено с самого начала. Тут: РПГ, пулемёты, автоматы. Война идет суровая и жёсткая.

Словно подтверждая слова Цыпы, где-то неподалеку начал работать «Град»[39]. Слышно, как одна за другой из установки вылетают ракеты.

– Когда ты из тюрьмы попал в лагерь подготовки, твои ожидания оправдались?

– Да, в принципе, целиком оправдались. Сразу понял, что это действительно тяжёлый физический мужской труд. Путь воина. Был готов к нему. К сожалению, почему-то не воспользовался такой возможностью в прошлые разы, но как только она снова представилась, сразу за неё ухватился. Хотя по факту до конца срока мне оставалось 7 месяцев.

– А если не секрет, за что тебя…

– Воровство, грабёж.

– А сколько лет?

– В общей сложности? Десять.

– И получается, тебе оставалось 7 месяцев?

– Да. 7 месяцев.

Он замолкает. Несколько секунд смотрит вниз, будто взвешивает каждое слово.

– Почему ты решил поехать сюда, если оставалось всего семь месяцев отсидки?

Пауза затягивается. Свист пронизывающего ветра заполняет комнату. Цыпа поднимает глаза, смотрит прямо на меня и говорит:

– Как объяснить… То, что мы совершали ошибки в прошлом, не значит, что мы плохие люди и не любим свою страну, свое Отечество, что мы не готовы встать на защиту её интересов, на защиту интересов мирного населения.

Он произносит это тихо, без пафоса. Но в его голосе – твёрдость, будто к этому решению он шёл всю жизнь. Цыпа мог спокойно досидеть и выйти. Но выбрал фронт. Весёлый парень, а в глазах тяжёлая тень – будто он знал о жизни больше, чем говорил. Да, многие сюда шли, чтобы скостить срок. Кто-то – чтобы легально убивать. Кто-то надеялся отсидеться за чужими спинами. Но война быстро расставила всё по своим местам. Даже те, кто десять лет провёл в колонии, здесь перековывались – их сердца становились другими. Вчерашний уголовник, привыкший думать только о себе, уже завтра мог закрыть собой товарища от осколков.

Соледар. Январь 2023. Кадр из д/ф «Я иду домой». Автор идеи и сценарист – Андрей Ященко, режиссер – Владислав Рытков. Производство – «Студия Мастерская» @ВГТРК

– Твой первый бой, ты его помнишь?

– Это удачный был бой! Мы незаметно подошли с северной стороны к населенному пункту Кодема. Неделю тихонько пробирались к нему лесополосами, осторожно вышли на крайние рубежи, там 100 метров до позиций врага. Закрепились незаметно и в одно утро, находясь на наблюдательных точках, выявили, что к нашим позициям приближается пехота в количестве 5 человек. Аккуратно расположили пулемет им навстречу. Когда они нас увидели, – ужасно растерялись, начали кричать: «Хлопцы, мы свои!», – говорим: «Сдавай оружие, поднимай руки!». Они не остановились… Первые, кто шёл, как сейчас помню, сапёр, радист, щупом пробивал землю на мины. Получили все пятеро одну большую очередь перекрёстным огнём. С другой точки ещё дали подствольными. Такой был первый бой – аккуратный, быстрый.

– А твой первый обстрел?

– Ровно через час после этого – первый артиллерийский обстрел и был. По всей видимости, на нас вышла головная группа дозора. Тех, кто двигались сзади, мы не успели найти. Зеленка густая, лето. Они передали информацию по примерному нашему местоположению. Там меня и ранило.

– Ты свое первое ранение получил в первом бою?

– После первого боя, если быть точнее. Мы позиции хорошо держали, очень четко окопали, выставили посты, поставили инженерку – всё, как учили. Занимались наблюдением, корректировкой. Мы же, получается, с северного фланга первыми в Кодему зашли, вели наблюдение, высчитывали технику, количество противника.

– Что за ранение у тебя?

– Смешно сказать – ухо насквозь! 82-м миномётом по шее по касательной осколок прошел.

– Ты надолго выбыл?

– Я не выбывал. Меня перевязали, на обезболивающем пару дней и всё. Я командир отделения и по каким-то шуточным ранениям не оставлю своих людей.

После перекура начинаем движение мелкими перебежками. Задача – дойти до промзоны на окраине Соледара. Там одна из точек, куда свозят тела погибших бойцов ВСУ. Но кое-где их трупы ещё валялись, и парни отгоняли от них собак. Погибших было так много, что иногда псы бегали с человеческими руками в пастях.

– Растянулись цепью, дистанция полтора – два метра, – командует Цыпа и закуривает.

Делаю несколько шагов и слышу свист. Свист, от которого леденеет кровь. Свист артиллерийского снаряда настолько сильный, что понятно – он упадёт где-то рядом. Всё это ты успеваешь подумать за доли секунды, пока мозг даёт команду телу вжаться в землю. Падаю и думаю: только бы не в нас, только бы не в нас. Внезапно свист прерывается… В соседнем дворе раздаётся взрыв, дальше слышно, как осколки разбивают стёкла и рассекают всё, что попадается на пути.

– Быстро в укрытие! – командует Цыпа.

Мы забегаем в ближайший подъезд и спускаемся вниз к подвалу. В этот момент новый прилет, затем второй, третий, четвертый…

– Трудовые будни ЧВК «Вагнер», – шутят парни.

– Совсем рядом кладут.

– Вон дым идет. 152-й. Разлет осколков сорок метров.

Минут двадцать пережидаем. Когда обстрел заканчивается, перебежками пытаемся добраться до нужной точки. Замечаю церковь: в купол был прилёт, белые стены испещрены осколками. Двигаемся вдоль зданий по россыпи битых стекол. На бегу не успеваю ничего толком рассмотреть, парни постоянно торопят. Многие улицы простреливаются, а до украинских позиций довольно близко. Взгляд падает на отбитый у ВСУ окоп. Рядом с ним два креста.

– Это мирных похоронили. Когда мы зашли, они уже мёртвые были. Их, походу, свои же и грохнули.

– За что?

– За то, что нас ждали…

В этой командировке с нами был оператор. Звали его Алексей. Пока мы ехали из Москвы, хвастался: какой он крутой, как долго работал с Министерством обороны и вообще знает всё лучше других. Но в Соледаре он словил «белочку».

– Мы ещё долго тут бегать будем? – грубо спросил он Цыпу.

– До точки дойдём и обратно.

– Надо быстрее, мы слишком долго тут.

– Мы идём безопасным маршрутом. Успокойся.

Алексей в Соледар приехал в джинсах и синей гражданской куртке. На бронежилет нацепил большую табличку «PRESS», хотя с первых дней боевых действий стало ясно, – она не защищает, а наоборот, привлекает внимание противника. Остальные были одеты в мультикам и на их фоне оператор был бельмом на глазу. Через десять минут он снова пристаёт к Цыпе.

– Да какого х** я тут должен быть, что за похождения в городе, почему всё так организовано?!

– Успокойся, тут матом могу говорить только я и «Штурм», – отрезает Цыпа.

Оператор осёкается, но обстановка накалялась. На очередной передышке получилось перекинуться с Цыпой парой слов.

– Что для тебя самое тяжёлое было за это время?

– Вся война, по сути, тяжёлая. Через 2–3 недели нахождения в боевых действиях ты привыкаешь ко всему этому: к непогоде, сырости, дождю, ветру, внезапной зиме, как сейчас. Вроде день шёл дождь, все мокрые, а на следующий – заморозки, и все обледенели. Это срочная ротация людей, срочная подмена, чтобы парни не замёрзли.

– Многие ребята нам говорили, в особенности командиры, что самое тяжёлое – либо самому сломаться в какой-то момент, либо терять своих ребят, с которыми долгое время провели вместе…

– Да, конечно, терять своих ребят – это самое тяжёлое. Особенно командиров отделений. Я не хочу… Все молодцы, все ребята, не только командиры. Но командир отделения – с ним больше работаешь. Ему больше уделяешь времени, потому что от его действий зависит успех всего предприятия. Я уже не одного командира отделения потерял. Это были мои близкие хорошие товарищи.

– Можно вообще привыкнуть к смерти близких на войне?

– Здесь становишься намного черствей. У тебя нет выбора. Если ты начнешь постоянно рефлексировать, то этот груз, который на душе лежит… Он раздавит. Ты же всех помнишь. Это действительно лежит грузом. И если ты начнешь постоянно расстраиваться… Я вспоминаю только хорошие моменты: удачные штурмы, удачные операции, когда у нас заходили наши планы. Когда получалось выманивать технику врага под ПТУРы. Когда ложными накатами растрёпывали противника, и в итоге он вообще выходил с поднятыми руками и сдавался. Хотя, честно, никто такого и не ожидал, ведь основной работы мы даже не начинали. Были и такие моменты.

– Все равно, ты, как командир, когда решения принимаешь, каких-то конкретных людей отправляешь выполнить боевую задачу – это большая ответственность, ты же отвечаешь за их жизнь?

– Конечно.

– Насколько тебе морально тяжело в первое время было? Со временем проще становится, или нет?

– Первое время зубами скрипел, орал просто в небеса, выл в небо. Только я их отправил, только собрал и… К сожалению, кого-то не стало. Тем более, первые штурмы, так получилось, что… До этого я был командиром отделения, и когда нас перевели в новый взвод, многие из моих бойцов тоже стали командирами отделений. Я поставил их, потому что это были опытные ребята, прошедшие Кодему. Мы все понимали, что к чему. И вот тогда, на укрепрайоне, троих из них почти сразу не стало. Они сражались как настоящие воины, смерть была геройской. Я сам выносил их тела.

– Что ты в этот момент чувствовал, когда их вытаскивал?

– Не знаю. Я нёс и прощался: «Прощай братик! Ты действительно нашёл путь воина! Это доблестная и честная смерть. Теперь твое имя отмыто. Больше за нами грехов, я думаю, не наблюдается. Я думаю, Бог простит!»

Спустя полчаса добираемся до точки. Длинный коридор между промышленными зданиями, конструкция метров пятьдесят. На всём протяжении в два-три ряда сложены тела погибших бойцов и командиров ВСУ.

– Это одна из точек хранения, всего их несколько десятков. Приносим сюда, чтобы звери не растаскали, хотя мы не похоронная команда, но все же это люди, – объяснил Цыпа.

Я никогда не видел столько мёртвых. На улице стоял мороз, и запаха разложения пока не было. Но скоро придет весна… Мысль о том, что здесь будет твориться, вызывала дрожь. Тела застыли в жутких позах: у кого-то не было рук и ног, у других – разорванные животы, третьи обгорели, от иных остались лишь фрагменты. Некоторые выглядели почти живыми, словно восковые фигуры. Они застыли с открытыми глазами, и мимо них было страшно проходить. Шагая по этому коридору смерти, я думал: у каждого из этих парней были мечты, их кто-то ждал, у них были планы… Теперь они просто лежат здесь.

«Ценность жизни спроси у мёртвых» – такие слова были на шевронах у некоторых бойцов. В мирной жизни, застрявшие в схеме: дом-работа-выходные, мы перестаём замечать, что у нас, на самом деле, есть всё. Нас волнуют какие-то абсолютно бессмысленные мелочи. Мы ругаемся с близкими по пустякам. На войне всё иначе. Когда можешь погибнуть в любой момент, ценишь каждый красивый закат, дуновение тёплого ветерка, цветок, который пробивается среди руин.

– Ты понимаешь, почему здесь идут боевые действия? Как ты ко всему к этому относишься? – спросил Цыпу.

– Лично я неоднократно спасал мирных жителей из-под обстрелов, в том числе и в Кодеме. Помню, как перед корректировкой артиллерии мы слышали голоса женщин, детей… И мы никогда не наносили удар по таким целям. В отличие от противника, который ведёт себя совершенно иначе. Они прекрасно знают, где находятся мирные люди, и, к сожалению, намеренно бьют по ним. Я не раз говорил своим пацанам об этом: даже если вы обнаружите там мирных, не сомневайтесь, противник нанесёт удар. Скорее всего, нанесёт!

– Почему?

– Я не могу ответить на этот вопрос! Я не понимаю их менталитет! Там старушки, дети… Я не знаю… Многие женщины, которых эвакуировали, говорили: «Нас ненавидели, называли “кацапами” только потому, что мы не говорим по-украински!». Заставляли сидеть в подвалах, не выпускали. Почему? Наверное, потому что считали людьми низшего сорта, по которым можно ударить и тяжёлой артиллерией, и всем, чем угодно! Такие рассказы придают нам и сил, и решимости! Мы знаем, что делаем правое дело, абсолютно целиком и полностью! Когда тебе мать, которой под 70 лет, говорит: «сынок, господи, слава Богу, что вы пришли!». Мне кажется, где-то наверху, может, поставили отметочку за мою душу грешную?

– А ты верующий человек?

– Да, я православный.

– А когда ты к Богу пришёл, в какой момент?

– Я не знаю, я всю жизнь был верующим, у меня матушка верующая, отец верующий.

Путь обратно кажется быстрее. Нам остается отснять последние кадры в Соледаре. Выбираем место. Тут оператор окончательно слетает с катушек.

– Да сколько можно, что за х**** вы творите?

– Мы будем тут ровно столько, сколько нужно, чтобы выполнить работу, – ответил ему.

Он замолк и отошёл. На мгновение теряю его из виду, а потом происходит неожиданное, непоправимое. Мы с командирами обсуждаем план съемок. Вдруг замечаем: оператор бежит в к наступающим штурмовым группам и что-то кричит. Они на секунду замирают.

– Он что, им отступать предлагает? – негромко произносит кто-то из рядом стоящих бойцов.

Дальше всё происходит молниеносно. Цыпа берётся за автомат, то же самое делают его бойцы.

– Что он творит? – с нескрываемой злостью произносит он.

– Я не знаю, может, у него так страх проявляется.

– Он всех под угрозу ставит, может, обнулим? – говорит другой боец.

– Скажем, был прилёт, присыплем где-нибудь в канаве, никто не найдёт никогда, – добавляет третий.

Все смотрят на меня. Оператор, конечно, дико всех бесил, но я не мог представить, что его жизнь может так глупо оборваться.

– Да не, мужики, не надо, вы чего. Пусть в подвале посидит, чай попьет, – говорит Штурм.

Дорабатывали в городе уже без оператора, его бойцы решили немного повоспитывать. Шутили, что он оказался первым человеком в Соледаре, кто попал, как здесь говорили, «на подвал». Парни потихоньку успокоились. И я смог спокойно закончить разговор с Цыпой.

– Мы со многими ребятами общались, они говорят: «Да, не все, многие без рук и ног, раненые, но мы сможем вернуться домой. И не зэками, а людьми, которые смыли свои грехи». Они воспринимают этот шанс как возможность искупления. А ты?

– Само собой! Есть ребята, которые пошли сюда, несмотря на то, что до свободы им оставалось 10–20 дней. Интересовался сам у такого, как он решился-то? Тот ответил: «Я хочу домой вернуться героем, а не бывшим заключённым». И мне понятны его чувства! Я тоже хочу вернуться домой таким, чтобы родственники смотрели на меня с гордостью! Чтобы самому почувствовать, что жизнь началась с чистого листа! И что все злодеяния, которые сотворил, больше ничего не значат!

– В тюрьме свои порядки. Но когда люди из тюрьмы попадают в зону боевых действий, эти порядки в них живут или нет?

– Когда я принимаю новые подразделения, я им всегда говорю: «Ребята, вы же все только что из этих мест. Вы привыкли к мужскому миру, вы привыкли к коммуникабельности, вы находите общий язык с полтычка. Используйте это! Это вам пригодится». В свое время это и нам пригодилось. Сразу поняли, как нам наладить контакт с группами, которые стоят за тобой, во втором, третьем эшелоне. Мы все говорим на одном языке, как ни крути. И конечно, менталитет меняется. Оказывается, что всё прошлое вообще ничего не стоило. Вообще ничего. Все приоритеты, которые были до этого – они ничего не стоили. Здесь понимаешь цену жизни и, соответственно, меняются взгляды на жизнь.

– Кто-то считает вас героями, а кто-то считает несправедливым такой ваш путь на свободу, дескать, вину кровью не искупить. Что ты можешь сказать таким людям?

– Не знаю. Придумайте тогда что-нибудь лучше. Как ещё? Ты пошёл за Родину проливать кровь. Кровью смыть все свои грехи. При этом ты защищаешь мирное население, защищаешь интересы своего государства. Если не так, тогда скажите, как? Я не понимаю. Как только представился такой шанс, так я в первых рядах побежал. Такая возможность оправдаться делом один раз в жизни выпадает! Невозможно не пойти на такое искупление, если считаешь себя мужчиной!

Цыпа погиб 27 февраля 2025 года под Удачным в ДНР. Он получит свободу, но война его не отпустит. Федор Курочкин вернётся на фронт как контрактник. И навсегда останется со своими пацанами…

Цыпа в окрестностях Соледара. Кадр из д/ф «Зона искупления». Автор – Андрей Ященко, режиссер – Владислав Рытков. Производство – RT.

Цыпа в окрестностях Соледара. Кадр из д/ф «Зона искупления». Автор – Андрей Ященко, режиссер – Владислав Рытков. Производство – RT

Темнело, пора обратно. Ехать с оператором в одной машине было противно. Я забрал рюкзак и пересел в другой пикап. Наш водитель знал короткую дорогу, а тот, что был с оператором – нет. Мы разделились. Потом ребята рассказали, что оператор-паникёр решил, что его везут на расстрел, и устроил очередную истерику. Помогло успокоить его только крепкое слово и демонстрация пистолета. По пути удаётся порасспрашивать Штурма.

– Что для тебя значит мирная жизнь?

– Сейчас в России не должно быть мирной жизни. Участие российских войск в специальной военной операции требует мобилизации ресурсов по всей стране, даже в регионах, где нет прямых боевых действий.

– Часть людей, некоторые средства массовой информации, называют вас наёмниками. Вас это обижает?

– Меня это не обижает. Я не вижу ничего плохого и оскорбительного в слове наёмник. Кто такой наёмник? Это человек, нанятый для выполнения какой-либо работы, какой-либо задачи, и ему за это платят деньги. По сути, почти все работающие люди являются наёмниками. Так как они продают свой труд, наёмный труд. Так же и наш труд. Мы имеем право работать в этой отрасли, предоставлять свои услуги. Мы работаем – нам платят. Всё честно.

– А когда говорят: «Есть военные, они присягу давали, а вам просто деньги платят. Сегодня вам эти платят, завтра другие заплатят, и вы будете против других воевать». Что вы можете этим людям сказать?

– У нас в организации есть принципы, от которых мы никогда не отступим. Один из них: наша работа всегда идёт на благо страны. Соответственно, мы будем беспощадно и жестоко работать против любого врага, в любой точке мира, на любой территории. Но мы никогда не пойдём против России и против российского народа.

После драматических событий, развернувшихся летом 2023-го, эти слова звучат с особым смыслом. Им ещё предстоит дать историческую оценку. А сейчас мы едем от Соледара, который всего пару дней назад был взят под контроль ЧВК «Вагнер». И никакого «Марша справедливости», как называли его одни, или «мятежа», как называли другие, – никто даже не мог себе представить.

– Как происходит процесс психологической адаптации? Насколько быстро человек привыкает к боевым действиям? И можно ли привыкнуть к свисту пуль, к постоянному осознанию того, что в любой момент можешь умереть?

– До конца привыкнуть к этому нельзя, бояться всё равно нужно. Бояться, а не паниковать. В принципе, любые боевые действия достаточно быстро расставляют всё на свои места. Если человек был к чему-то предрасположен или в чём-то способен развиваться – боевые действия это ускорят. В мирное время на обучение солдат нужен год-полтора. В боевых действиях это может произойти за короткий срок.

– Война всегда связана с убийством. Чем отличается какое-нибудь бытовое убийство в пьяной драке от убийства на войне?

– Это совершенно разные понятия. Убийство на войне – это необходимость. Если не убьешь ты – враг убьет тебя. А потом убьет твоих друзей, твоих родственников, твоих детей. Убийство в гражданской жизни – это преступление.

– Как заставить себя подняться на штурм, из окопа пойти в атаку?

– Человек, который приходит к нам – это доброволец, его никто не заставляет. И он сам себя не заставляет. Пойдя в штурмовики, он понимает, что ему придётся, как говоришь, встать из окопа и пойти вперед, на противника. И он мотивирован выполнить поставленную задачу. Как себя заставляет таксист ездить на машине? Как заставляет себя врач оказывать медицинскую помощь? Он просто хочет этим заниматься. Так же, как и штурмовик, он хочет штурмовать. Это не принуждение. Это, скажем так, профессия человека.

– Что самое тяжёлое на войне?

– Я считаю, что самое тяжелое на войне – это потери. Очень тяжело терять людей. Терять товарищей, терять командиров. Тех, кого ты давно знаешь. Старожилы компании потеряли много, скажем так, достойных сотрудников, и, главное, друзей. Безусловно, самое тяжёлое – это потери.

– А что самое страшное?

– Для меня лично? Самое страшное – это получить какое-то тяжёлое ранение. Которое лишит тебя возможности работать дальше.

– Как думаешь, зачем нам дана жизнь?

– Такой вопрос философский. Я считаю, что жизнь нам дана для того, чтобы совершенствовать себя, пройти определённый путь. Совершенствовать не только в финансовом или физическом плане, а для того чтобы что-то переосмыслить. То есть человек живёт, получает новые знания, общается с людьми, видит изменения вокруг себя, сам меняется. Цель жизни в том, чтобы развиться до какого-то определенного уровня, что-то осознать, что-то понять, и где-то помочь другим. Все мы умрём. Жизнь – это очередь за смертью. Но некоторые лезут без очереди.

– А за что стоит умереть?

– За компанию. Компания – это то, за что не жалко отдать жизнь. Умереть за компанию – это, в прямом смысле слова, умереть за Россию, умереть за Родину.

– Сможешь ли ты гордиться тем, как прожил?

– Да. Я ни о чём не жалею. Может быть, немного жалею, что компания не была создана раньше. Я бы сразу после совершеннолетия пришел сюда. В остальном я ни о чём не жалею, совершенно.

– На твой взгляд, что нужно сделать для того, чтобы все жили более честно?

– Сделать так, чтобы решения, от которых зависит дальнейшая жизнь большинства наших граждан, принимались, скажем так, более патриотично настроенными руководителями. Думаю, ты понимаешь, о чём я говорю.

– Что, на твой взгляд, сейчас происходит с Россией, с нашим народом и с каждым человеком в отдельности?

– Запущен процесс уничтожения России. Как физического уничтожения россиян в этом военном вооруженном конфликте. Борьба с нами ведётся и внутри страны. Посредством интернета и некоторых СМИ россиянам прививаются ложные ценности. Когда руководитель государства объявил о начале специальной военной операции, общество не было монолитно, в плане поддержки этого действия. Часть общества была против. Соответственно, против всех участников специальной военной операции и, в частности, нас. Большая проблема в том, что у нас нет единства, у нас нет какой-то общей идеи, которая сплотит Россию. И сейчас, повторюсь, идёт активный процесс уничтожения России. Как физически, путем развязывания боевых действий у наших границ, так и морально, путем прививания ложных ценностей населению страны. Этот процесс идёт не один год, и не восемь лет. Он идёт достаточно давно. И, к сожалению, он имеет определенные успехи. Наша организация не боится ни того, ни другого. Идеи у нас правильные, а воевать мы умеем.

Штурм – один из ключевых сотрудников Особого отдела ЧВК «Вагнер»

Под вечер возвращаемся в Луганск. Прямо в пыльном мультикаме захожу в «Хлебное место» – модную кофейню в центре города. Народу битком, очередь человек восемь. Молодые девчонки. Девушки Донбасса удивительные, фантастически очаровательные, естественная красота в сочетании с каким-то природным обаянием. Заказывая кофе и разглядывая их, думаю, как всё-таки близки и далеки две эти вселенные: война и мир. Всего два-три часа дороги отделяет кровь и смерть от красоты и безмятежности.

Эту удивительную жажду жизни я впервые ощутил в Донецке. Ещё до того, как наши отбили Авдеевку и отодвинули фронт. Столицу ДНР каждый день обстреливали, постоянно гибли жители… В те дни донецкие парни и девчонки веселились, как в последний раз. Рестораны, бары, караоке были полны людей. Все кафе закрывались ровно в 22 – комендантский час. Но до этого люди ловили каждый миг: танцевали, шутили, пели. После очередного прилёта рядом с кафе никто из посетителей даже не подумал спуститься в бомбоубежище, все продолжили веселиться. Раньше я не понимал, почему в военных романах Ремарка все пьют и влюбляются. Теперь осознал.

У жизни есть только одно измерение – сегодня, это я усвоил в первый день пребывания в Донецке. Мы собирались на передовую, в пригород Пески. Забрать нас должен был командир с позывным «Малой». Наша съемочная группа жила, как и многие журналисты, в отеле «Донбасс Палас» в самом центре города.

В холле натянули бронежилеты и каски. Как всегда, неожиданно начался обстрел. Первый снаряд попал в пешеходный переход на перекрестке, метрах в 30 от гостиницы. В моем мозгу словно включили режим замедленной съемки: мимо отеля проходит женщина, её хорошо видно через стеклянные двери. Охранник машет рукой, зовет внутрь, но она не останавливается…

Второй прилет. Вылетают стекла, помещение заполняет пыль. Слышен громкий взрыв, леденящий сердце звук разлета осколков. Тело вжимается в пол. Душераздирающий крик. Снаряд падает в нескольких метрах от той самой женщины. Кто-то бегает и кричит: «Промедол! Промедол! У кого есть промедол?».

Страшно от того, что обстрел может возобновиться в любую секунду. Но вместе с другими журналистами выбегаю на улицу. Женщина истошно кричит, как ей помочь никто не понимает. Ниже пояса всё перемолото, даже жгуты некуда накладывать. Последние мгновения жизни. Спустя минуту она замолкает. Кто-то выносит плед и накрывает тело.

Как объяснить человеку, который никогда не попадал под обстрел, что это такое? Текст, фото, видео – все это лишь жалкая тень того, что происходит в реальности. Находясь в зоне боевых действий, головой ты понимаешь, что в любой момент можешь погибнуть, но в глубине души надеешься, что повезёт. Столько же раз везло. Но иногда везение заканчивается.

Через два дня после того, как мы бегали по Соледару, там же тяжело ранили корреспондентку «Ридовки» Анастасию Еслукову. Она едва не потеряла ногу. Девушке повезло, рядом был Штурм. Он сопровождал журналистов и оказал Насте первую помощь, зафиксировал сустав, чтобы врачи смогли сохранить ногу. Пройди осколок чуть выше – порвал бы паховую артерию, и шансов выжить у неё не было. Когда читал эти новости, невольно думал: на её месте мог быть я.

Версия про «осколок» до сих пор считается официальной. Хотя на самом деле это был вовсе не миномётный обстрел. Даже у такой слаженной машины, как ЧВК «Вагнер», случались сбои.

Одна из штурмовых групп действительно продвинулась и доложила об этом наверх. Но вскоре противник контратаковал, и линия соприкосновения откатилась назад. Командир на месте этого уже не сообщил – ситуация менялась ежеминутно.

Когда журналистов привезли, все думали, что впереди ещё наши. По факту – они оказались почти перед противником.

Часто жизни репортёров на фронте держатся не толщине бронежилетов, а на людях вроде Штурма. Иногда – просто на воле случая. Системой распознавания «свой – чужой» служил цветной скотч. В те дни у наших был красный. У противника – синий. Но так вышло, что в это утро у Штурма он как раз закончился, слишком часто ему приходилось выезжать на линию боевого соприкосновения.

Стоя у входа в станцию, он заметил шестерых бойцов, которые двигались метрах в ста. Форма – странная, пиксельная. Но «проектанты» на передке одеваются кто во что может, поэтому сначала Штурм лишь машинально махнул им рукой. Они помахали в ответ. Через секунду эта шестёрка открыла огонь по нашей группе рядом. Тогда и стало ясно – это противник.

Настя услышала стрельбу. И, несмотря на категорический запрет выходить наружу, приоткрыла дверь, чтобы посмотреть, что происходит. Этого движения хватило: один из бойцов ВСУ заметил её и дал короткую очередь. Настя выпала из тамбура.

Штурм среагировал мгновенно: затащил её внутрь, затянул жгут, вколол промедол, поднял людей в оборону, вызвал артиллерию на сектор, где засели противники, и начал готовить эвакуацию. Всё происходило почти одновременно, в считаные секунды.

Её дотащили до машины, довезли до больницы, провели несколько операций – и спасли жизнь и ногу.

Думаю, часть из тех журналистов до сих пор не знает, что произошло на самом деле. Всем сказали, что это был миномётный обстрел.

Иногда настоящая история войны проходит мимо официальных сводок – тихо, на расстоянии пары выстрелов.