27 декабря 2023. Глубокая ночь. Серое кирпичное здание больницы окутано полумраком. В тусклом мерцании фонариков едва виден чёрный вход. Друг за другом подъезжают «буханки» и скорые. Санитары подбегают к дверям. В машинах раненые. Кто на носилках, кто без. Кругом стоны, мольбы. Пацаны на передке идут в накат[35]…

– Брат, боеприпасы, патроны остались какие-то? – спрашивает раненого санитар.

Раненый боец смотрит на него пустым взглядом. Его тело тут, в больнице, но сознание всё ещё там, на поле боя. Потерял слишком много крови. С него срезают одежду, начинают осмотр.

– Промедол поставили. Всё, держись. В операционную!

На первом этаже – настоящий ад распределительного блока. Здесь решается судьба каждого: кому нужна экстренная помощь, а кто может подождать. Каждая секунда на счету. Раненых всё привозят и привозят. Они повсюду. Лица скованы болью. В коридоре запах крови и человеческого мяса. Новые «буханки» продолжают подъезжать…

– Все пациенты, которых привозят сюда, оттягивают с переднего края, попадают в приёмное отделение на первом этаже и проходят внутрибольничный пункт сортировки. Тут их раздевают, осматривают и дальше отправляют на перевязки, удаление поражающих элементов из мягких тканей. Более тяжёлых отправляют на второй этаж – там операции проходят. Но сперва на рентген, чтобы понять, где осколки, – объясняет старший врач.

– Какой основной характер травм?

– В основном минно-взрывные, осколочные ранения. Баротравм очень много – это последствия прилетов. Много закрытых черепно-мозговых травм. Вроде как с виду целенький, кожные покровы чистые, но общемозговая симптоматика тяжёлая.

– Когда больше всего «трёхсотых» привозят?

– Учитывая специфику передвижения эвакуационных групп и транспорта, перемещения осуществляются преимущественно в вечернее и ночное время. Это делается для минимизации риска обнаружения маршрутов и точек дислокации противником. Основная работа на нашей базе начинается около 18:30 и может продолжаться до 4–5 часов утра. В последние недели наблюдается значительный приток раненых. Иногда приходится проводить по два-три дня за операционным столом, после чего удается поспать всего два-три часа, и снова в операционную. Помимо операций, необходимо выполнять перевязки, готовить пациентов к дальнейшей эвакуации, кормить, обезболивать, а также назначать и вводить антибиотики…

– Мне врачи рассказывали, что противник сейчас старается не столько убивать, сколько наносить серьёзные увечья – для перегрузки системы здравоохранения. Что вы об этом думаете?

– Я согласен. Ещё и деморализующий фактор существует. Сложно возвращаться на позиции с тяжёлым ранением.

– Ещё медики говорили о том, что противник начали активно использовать натовские боеприпасы, осколки которых не видно на рентгене. Было такое?

– Да, несколько раз. Рентгенологически ничего не видно, но когда мы заглядываем в рану, находим осколки. Приходится работать вслепую, на ощупь. Представьте: мы уверены, что раневой канал чист, начинаем зашивать, и вдруг пальцами натыкаемся на острый осколок. Это опасно и для нас самих, учитывая, что у пациентов могут быть инфекционные заболевания, такие как гепатит С, ВИЧ и так далее. Такое тоже случается, мы все люди.

На втором и третьем этаже – операционные. Все они заняты. Кровавый конвейер не останавливается до утра.

Сюрреалистическая картина: в коридоре бесконечная вереница из каталок с ранеными, реанимации забиты, но при этом все максимально собранны, паники нет.

В большом зале, где работают сразу три бригады хирургов, во всю громкость звучит «Ария».

орёт музыка.

На первом операционном столе – боец с раздробленным плечом. Хирург пытается нащупать осколок в ране. Парень дрожит и постанывает.

– Ой-ой…

– Всё, сейчас добавлю обезбол, – говорит врач.

продолжает кричать колонка.

– Зашёл глубоко, сейчас достану, потерпи, – успокаивает раненого хирург.

надрывается «Ария».

На соседнем столе парень с раздробленной рукой. Мелкие осколки прошили её насквозь, не оставив живого места. Рядом – операция на животе, металл выворотил внутренние органы. У парня раскинуты руки, в вены заведены катетеры. В правой – цепочка, на которой свисает православный крестик. В реанимации Бог кажется ближе.

– Переворачивайся аккуратно, будет неприятно, но не больно, – говорит ещё одному раненому один из врачей. На поясе у него кобура с пистолетом.

Ассистирует врачу молодая девушка.

– Руки положи. Аллергия на лекарства есть? – спокойным голосом говорит она.

В операционной прифронтового госпиталя остро ощущаешь, насколько хрупка человеческая жизнь. И тело. Разорванные на куски, без рук, ног, с вываливающимися желудками, мозгами, с торчащими мышцами, перебитыми костями, люди заполняют всё пространство. Это эпицентр боли, страданий и ужаса. Но в то же время – это место надежды, веры в то, что они спаслись из ада и самое страшное уже позади.

Пахнет медикаментами, жжёным мясом и гноем. Меня начинает мутить, выхожу в коридор. В этот момент из операционной на каталке вывозят бойца. Он только начал отходить от наркоза.

– Ты из «кашников»? – спрашиваю.

– Да, мы штурмили, меня ранило.

У бойца замотана голова, на лице глубокие порезы от осколков. Видно – ему больно, но он очень хочет поделиться своей историей.

– Расскажи, как это было?

– Штурм начался ночью, нас две группы зашло. Заняли первый дом, попали в такое полуокружение у хохлов. У нас приказ: продвигаться дальше, чтобы не окружили совсем. Нас отсекало два пулемета, два РПГ, снайперы, СПГ[36], продвигались ползком, кто как мог прижимался к земле. Выстрел РПГ взорвался рядом со мной. Осколки везде зашли, руку сломало. Я сам себе смог кровь остановить, поставил промедол, командиру сообщил, что 300 и ползком в свой блиндаж. А наши прут, несмотря ни на что. Настолько нагло и настолько дерзко, что люди на той стороне просто в шоке и ужасе. Я не видел таких штурмовиков, как в ЧВК «Вагнер». Чтобы так дерзко, так нагло и так жёстко вообще штурмовали.

Из прифронтовых госпиталей раненых эвакуировали в тыловые. У «кашников» было два варианта развития событий. Первый: восстановиться и вернуться на фронт, воевать до конца полугодового контракта. Второй: получить ранение, которое исключало дальнейшее участие в боях. Тяжелораненых лечили, а после полугода освобождали по помилованию.

На койке молодой парень, медсестра обрабатывает его раны. Ниже пояса – культи. Не знаю, как начать разговор. Что чувствует человек, лежа на больничной койке с обрубками вместо ног? Словно поняв мое замешательство, он сам начинает диалог…

– Я работал в группе эвакуации раненых и как раз, когда собрали группу, был прилёт мины. В этот момент я получил ранение, ноги оторвало сразу. Потерял сознание, очнулся только в больнице.

– Вы сейчас жалеете, что сюда приехали?

– Нет-нет-нет. Никто не падает духом. Все молодцы, все красавцы. Трусов нет. Все герои. Все хотят вернуться обратно.

Медслужбой ЧВК в зоне СВО руководил доктор Артемий. Он отвечал за всю систему оказания помощи. Своих подопечных начмед на гражданский манер называл «пациенты».

– Вы делаете разницу между обычными сотрудниками и «кашниками»?

– Нет, у нас нет разницы, сотрудник это или спецконтингент. Все получают помощь в одном и том же объёме, независимо от того, какая буква у них на жетоне.

В ЧВК «Вагнер» была своя система жетонов. Буква и личный номер. Буква обозначала категорию. «А» – вольнонаёмный. «К» – спецконтингент. Были еще «М»-ки – те, кто воевал в компании долгие годы. Потом появились и другие.

– Эти люди выполняют те же самые задачи, которые выполняет основной состав ЧВК и никаких различий между ними быть не может. Мы прекрасно понимаем, что они работают в тех же условиях, с теми же рисками, но они идут и выполняют свою работу. Для меня, как для руководителя, врача и человека – это принципиальная позиция. Мы никогда никого не делили.

– Выше мнение об этих людях поменялось? У многих командиров – да. Они сперва скептически к «кашникам» относились…

– Когда я только ехал сюда и понимал, что у меня среди пациентов будет спецконтингент, это был для меня совершенно новый опыт. Я никогда прежде с таким не сталкивался и не разрабатывал какой-либо конкретной модели поведения, но понимал, что нужно адаптироваться к новым условиям работы. Был приятно удивлен, когда понял, что никаких новых способов взаимодействия с пациентами изобретать не надо. Это абсолютно те же самые люди. Среди них есть свои герои, есть те, кто занимает более выраженную патриотическую позицию, есть люди, которые пришли искупить свои прошлые грехи. Немало образованных, умных и воспитанных людей, с которыми приятно побеседовать не только на медицинские темы или рабочие вопросы, но и просто о жизни, в том числе и о ситуации в мире.

– Как работает медслужба ЧВК «Вагнер»?

– Схема оказания медицинской помощи организована следующим образом: на каждом направлении действуют эвакуационные группы, которые занимаются вывозом пациентов из «красной зоны». Прифронтовые госпитали, ключевыми из которых являются учреждения в Лисичанске, Первомайске и Светлодарске, обеспечивают первую помощь. Дополнительно помощь оказывается на базе госпиталей в Кременной и Горловке. На этих этапах пациенты получают квалифицированную медицинскую помощь, после чего их направляют по двум маршрутам: легкораненые отправляются в госпитали без хирургического профиля, а тяжёлые пациенты – в областную клиническую больницу, где им оказывается специализированная помощь. После стабилизации состояния пациенты переводятся в госпитали другого уровня, где проходят лечение в течение 5–10 дней. Затем они направляются в терапевтические госпитали, где не требуется хирургическое вмешательство. Финальным этапом является реабилитация, которая длится еще 5–7 дней. После завершения всех процедур пациенты возвращаются в строй и продолжают свою службу.

– Нам говорили, что тяжёлые ранения вы как-то по-особому классифицируете?

– Да, но это условно. Первая категория включает ампутантов, то есть тех, кто потерял сегменты конечностей – не просто пальцы, а именно части рук и ног. Вторая категория охватывает стойкую утрату трудоспособности по другим заболеваниям, например, поражениям органов центральной нервной системы и подобным состояниям. Это те ранения, которые не позволяют пациенту вернуться к прежней деятельности. Третья категория – это ранения, лечение и восстановление после которых займут больше времени, чем осталось по контракту сотрудника. В таких случаях мы завершаем лечение и отправляем пациента домой. Однако, как правило, большинство из них всё же выражает желание вернуться в строй и продолжить службу в составе основной группы ЧВК.

С доктором Артемием мы встречаемся в очень странном месте. Это стадион, преображенный до неузнаваемости, смутно напоминающий санаторий. Вместо зеленого поля – ряды коек. Под трибунами, на которых раньше кипела жизнь болельщиков, теперь расположились перевязочные и импровизированная столовая. Парни, собравшись полукругом, молча смотрят в экран телевизора. Это госпиталь последнего шанса, после которого путь лежит либо обратно на передовую, либо домой.

– Ввиду особенностей современного вооружения, большинство ранений – это минно-взрывные и осколочные. 60–65 процентов составляют лёгкие санитарные потери, те, кто в течение месяца сможет вернуться в строй, и порядка 35–40 процентов – тяжёлые. Не знаю, насколько это осознанный акт со стороны противника: не убивать, а калечить, чтобы перегрузить систему здравоохранения. Но такая тенденция отмечена. Тот факт, что противник использует боеприпасы, запрещённые всеми конвенциями, говорит в пользу этой версии.

– С чем сталкиваетесь?

– С кассетными боеприпасами, начинёнными мелкими поражающими элементами. Это металлические шарики, бывают ромбовидные элементы. В том числе из пластика – их достаточно тяжело диагностировать. Объем поражений, которые они доставляют, высок. Такие картины встречаются каждый день. Противник не гнушается использовать самые подлые методы войны. Еще бывает так, что поражающие элементы обрабатывают инфекционными агентами, напыляемыми веществами, которые дают тяжёлые последствия.

– Раньше с таким сталкивались?

– Нет. Более того, есть коллеги более опытные, которые прошли не одну войну. И все они говорят, что подобного нигде не встречали. Также к нам неоднократно обращались пациенты с поражением органов верхних дыхательных путей и слизистых оболочек. Противник применяет газовые гранаты, артиллерийские снаряды с газовым наполнителем, которые обжигают, термически воздействуют и токсичны. Это оружие запрещено в принципе в любых конфликтах. Уважение к врагу должно иметь место быть даже в период военных конфликтов, но в данном случае речи о каком-либо уважении не идет. Насколько я знаю, наша армия, наши бойцы не используют ничего подобного.

– А есть те, кто без рук, без ног, но проходит протезирование и возвращается?

– С каждым днем их всё больше. Это говорит о том, что они не просто за справку об освобождении тут были, а реально по зову сердца. Ко мне неоднократно обращались пациенты во время обходов, которые говорят: «Доктор, сделайте мне протез качественный, и я готов идти дальше, готов воевать». С этим я сталкиваюсь часто.

– Чем этот конфликт отличается от других?

– Это самый масштабный, самый тяжёлый и самый ожесточённый конфликт за последние десятилетия и даже больше. Я думаю, со времен Великой Отечественной войны таких конфликтов у нас, наверное, и не было. Рано ещё оценивать масштабы в плане сравнения с Великой Отечественной войной, но то, что я сейчас вижу своими глазами, – это, конечно, беспрецедентное действие. И те потоки санитарных потерь, с которыми мы сталкиваемся каждый день, говорят о том, что масштаб этой войны не имеет аналогов, во всяком случае, в ретроспективе последних пятидесяти лет точно.

– Почему вы здесь?

– Я работал на другом направлении, в другом регионе. И когда встал вопрос о том, что необходимо усиливать медицинскую группу именно здесь, когда увидел, как мои врачи без сомнения за секунду принимали решение о том, что они едут сюда, я не имел права не поехать тоже. На мой взгляд, это место, где я могу помочь своему государству, нашей компании. Я был обязан использовать эту возможность. Я не военный человек, не умею держать в руках оружие, наверное, я слабый боец для передовой. Я помогаю фронту тем, что умею делать лучше всего – возвращаю бойцов в строй, восстанавливая их силы. Мы, те, кто работает в тылу, чувствуем себя полноценными участниками событий. Наш главный принцип – внести свою лепту, свой вклад, потому что оставаться в стороне просто невозможно. Если мы сейчас не будем действовать, беда рано или поздно коснется всех, а этого нельзя допустить. У каждого из нас есть семьи, дети, есть понимание, что такое Родина, что такое Россия. Мы ясно видим, что произойдёт, если мы сегодня не удержим эти рубежи и позволим врагу пройти дальше. Может, это звучит пафосно, но это искренне. Я не преувеличиваю, говоря, что практически все ребята из нашей медицинской группы разделяют эти же убеждения.

В местах, где жизнь и смерть разделяет лишь мгновение, люди порой сталкиваются с удивительными зигзагами судьбы. Марина Владимировна никогда не имела отношения к ЧВК и к войне в целом. Но, как и десятки других медработников, она попала в тот самый прифронтовой госпиталь, где я наблюдал, как спасают искалеченных в бою парней. В 59 лет, взяв отпуск, поехала на фронт из Москвы. Всю жизнь Марина Владимировна работает в институте Герцена в Москве.

Марина Горбачева – медсестра прифронтового госпиталя. Фото Данила Поваров

– Руководитель вышел к нам и говорит: это не совсем обычная командировка, не совсем обычный контингент, будьте готовы к тому, что 89 процентов ваших пациентов будут ВИЧ-инфицированы, с гепатитами и почти 100 процентов – «тюрьма-матушка».

– Что вы в этот момент подумали? Не было желания отказаться?

– Нет, решение было принято. Мы выехали на автобусе, плюс было два КамАЗа с техникой и машина скорой помощи. Всё оборудование везли с собой, абсолютно всё. Приехали, нам открыли больницу, она много лет не работала. Говорят, вот, пожалуйста, мойте, готовьте. В три часа дня зашли в здание и сразу распределились. Нам принесли вёдра, тряпки. Начали отмывать десятисантиметровый слой пыли, сухую листву убирать. Мы мыли, мыли, мыли… этаж за этажом, там их пять. Убрали всё, думали хоть чайку попить, а нам говорят: «Вы не расслабляйтесь, в ночь надо работать». Мы приехали, не спали… А вечером первых раненых привезли… Я понимаю, что спать никто не будет. Сразу задействовали операционные.

– А вас инструктировали, как с ребятами из зон общаться?

– Нам сказали так: «Это тюрьма, это агрессивные, злобные люди, которые засекречены, у которых нет имен, только позывные». Первые дни каша такая в голове из позывных. И, когда пришла первый раз, нам нельзя было никаких цепей, чтобы за что-то тебя можно схватить, обо что-то ударить. Когда я увидела этих совершенно растерзанных парней, нам с ними нельзя было даже говорить ни о чём, только по делу. Укол сделала – отошла.

– Что для вас было самым тяжёлым?

– Физически, наверное, уставали. Очень уставали. Там не было санитаров. Средний персонал – медсестры – делали всё. Уколы, капельницы, перевязки, меняли калоприемники, мочеприемники, потом всё это носили на помойку. Вот так. Понимаете? Зима, туда на тележке не поедешь. Но на все эти сложности не обращали внимания. Для меня первым потрясением, наверное, было… Когда с Ромкой трагическая история произошла. Тяжело мне было после этого. Он поступил, у него ранение было где-то возле копчика, еще и контузия спинного мозга.

Говоря я Ромке, Марина Владимировна погружается в себя. Глаза наполняются слезами. Я понимаю, что история этого парня задела ее до глубины души.

– Ниже пояса был парализован. Не мог ходить в туалет, не мог писать и всё остальное. Огромная рана, которая ещё и болела при каждом движении. Он всё время жаловался, его вынесли в коридор, не помещался на кровати в палате… Ромка – детдомовский мальчишка. Мы с ним разговаривали, хотя нельзя было. Я его кормила. Встать он не мог, сразу боль до крика. Мы с ним приспособились есть: я его на руках держала и кормила. А потом я была внизу, бежит какая-то санитарка и говорит: «Иди, Ромку куда-то увозят». Поднимаюсь, на него уже бушлат надели, шапку. Может, об этом не нужно говорить, но забыть это никак не могу. У него глаза полные ужаса, звериный ужас прямо. Он говорит: «Я так боюсь, они мне сказали, что повезут меня в Москву, но я же не дурак, одного меня никуда не повезут, куда меня одного, если столько тяжёлых». Я его пыталась как-то успокоить, что если в Москву, то есть хоть какие-то перспективы. Ты же понимаешь, тут с твоей ситуацией очень сложно справиться. И его увезли. Мы с ним попрощались. Ему было 25 лет 19 января. Напечатали выписку, всё как положено, с этим диагнозом, анамнезом, который собрали. Эта выписка долго-долго лежала между бумагами у нас. А потом я наткнулась на эту выписку у нас в бумагах через какое-то время. Мне всё понятно стало: ни в какую Москву его не повезли… Их просто обнуляли как бесперспективных… Очень сложный момент, да, он инвалид, всю жизнь овощем бы был, он один совсем, некому ухаживать… Такая вот история, до сих пор гвоздем прямо в сердце.

Она останавливает рассказ… В воздухе повисает тишина. По глазам видно, Марина Владимировна снова мысленно оказалась в том самом дне, когда на Ромку надели бушлат и увезли из госпиталя.

– Были шансы его спасти?

– Не знаю, не знаю… Разговаривала потом с докторами, у нас Коля был хирург с Пироговки… Скорее всего, не смогли бы, скорее всего, он бы погиб… Все разворочено, парализовано. Там кровь не поступала, возможность заживления была практически нулевая. Он бы гнил, гнил, гнил, пошел бы сепсис. Это было бы недолго, конечно, но вот сам факт, что даже никто дожидаться не стал, как будет дальше.

– Это милосердие или наоборот жестокость?

– У меня протест внутренний на эту ситуацию, я это принять не могу. Я бы так никогда не поступила ни с кем, даже с бесперспективным парнем, которому 25 лет, который думает, вот в Москве, может быть, есть какие-то интернаты, где он мог бы жить и за ним бы ухаживали. Мы с ним про это разговаривали. Помню о нём всегда. Я не знаю, как правильно было поступить, это очень сложная тема.

Доброта и искреннее сердце Марины Владимировны поражают. Кажется, она готова поделиться своей любовью со всеми, даже с самыми заядлыми уголовниками-рецидивистами.

– Что самое страшное для вас было?

– Когда вливаешься в работу, не думаешь о страхе… Мы слышали, как ПВО срабатывало, сбивали ракеты. Сбивали так, что всё тряслось. Первомайская недалеко от нас была. Госпиталь тоже. Его разбомбили. Но вот нет такого страха, нет ожидания конца какого-то. Может быть, потому что это физически всегда нон-стоп работа. Может быть, потому что мозги всегда заняты. А спать ложишься: засыпаешь, до подушки не долетая, физически очень устаёшь. И когда подошла командировка к логическому завершению, мне оттуда уезжать даже не хотелось. Я осознала, что хочу остаться. И не в деньгах дело. Не могу это объяснить, нужность, востребованность ощущаешь собственную. Наверное, для меня лично это очень важно.

Для медиков хроническое недосыпание, постоянный риск попасть под ракетный обстрел, ужасные ранения, которые видишь каждый день – это не все проблемы. Среди бойцов были особые категории – инфицированные ВИЧ и гепатитом. Для их идентификации в учебке каждому на руку вешали специальный браслет.

– Красный браслет означает ВИЧ, белый – гепатит. Поскольку такие инфекции встречаются у многих, приходилось воспринимать всех раненых как потенциально инфицированных. Когда человека вытаскивали, одежду срезали, браслет мог быть сорван. Некоторые сразу сообщали: «Мне срезали, у меня такая-то инфекция», другие же молчали, кто-то без сознания был. Вернувшись домой, я полгода каждые полтора месяца сдавала кровь. У таких инфекций очень длительный инкубационный период. Например, вирус иммунодефицита мог проявиться в организме через 3–6 месяцев. Это так называемая «слепая зона», когда ни анализы, ни ощущения не позволяют выявить заражение.

– Было страшно, что заразитесь?

– Не знаю, не знаю.

– А как заразиться можно, через кровь?

– Элементарно. Там минимальные проходы между кроватями, делаешь уколы, случайно в тесноте укололась потом использованной иглой – всё. Выходишь с этим шприцем, толкнули, поцарапалась – считай, заразилась. У нас очень много резалось докторов на операциях, в спешке, мы у них брали кровь, проверяли. Потом их ставили на учет. Мы брали у них кровь для проверки и ставили на учет. Это отработанная система: если через полгода у такого сотрудника обнаруживается ВИЧ, мы можем документально подтвердить, где и как произошло заражение. Уже задокументировано, где он его подхватил, и понятно, что он не наркоман, который кололся и заразился.

– Случаи заражений были?

– Я не знаю таких случаев, у нас и девочки-медсёстры кололись иглами использованных шприцев. Случайно, но чтобы заболел кто-то – не знаю, может это просто не афишируется.

Убийцы, наркоторговцы, мошенники – через её руки прошли сотни раненых «проектантов».

– Лежал во второй палате один пациент, у него позывной был «Угулец». Мы знали, что это наёмный убийца, снайпер. На воле убивал людей за деньги.

– Что вы чувствовали, когда его перевязывали?

– Знаете, у него на лице всё было написано. Это я потом узнала, за что он сидел. Но когда первый раз зашла к нему в палату, увидела его взгляд, то сразу поняла – это очень страшный человек, для которого убить – как поздороваться. Всё бегущей строкой было на лбу написано. Потом узнала, что он после операции в реанимации умер.

– Не было мысли, что он получил то, что заслужил?

– Я не знаю…

– Или наоборот, жалко?

– У меня не было ненависти ни к одному. Хотя люди разные попадались. Могу ещё про одного парня рассказать. Мне говорят, у нас в четвёртой палате лежит «Химик» – это позывной. Молодой парень, с ним вообще невозможно общаться было, настолько негативный человек. Мат сплошной, ему никто не указ, он всех ненавидел. В первый день моего дежурства, когда я пришла к нему, он потерял сознание в коридоре и был срочно доставлен в реанимацию. Я взяла несколько конфет и направилась туда. Подойдя к его кровати, я увидела, что он пришел в себя и смотрит на меня. Сказала: «Принесла конфеты. Ты нас так сегодня всех напугал, переживали за тебя». В этот момент что-то изменилось. В его глазах зажглось новое выражение. Мы начали общаться, и он рассказал свою историю. Оказалось, что это очень умный и начитанный парень. В тюрьме он начал получать высшее образование, добился права учиться онлайн. Когда началась специальная военная операция, у него не было сомнений – он знал, что должен идти. На тот момент у него был срок шесть лет, из которых он уже отсидел четыре.

– А что у него случилось?

– За убийство ему шесть лет дали. У него вообще такая история… У него был младший брат – Артём, а его зовут Влад, Владислав. Мать в младшем сыне души не чаяла, просто до трясучки, он всегда-всегда во всём был прав. А Влад всю жизнь доказывал ей, что не хуже. Младший подсел на наркоту, выбросился из окна. Мать в горе такие слова Владу сказала: «Почему не ты, не ты…?». Влад стал неуправляемым и дерзким ещё с юности. Думаю, он доказывал, что его тоже нужно любить, и есть за что. Потом он начал выяснять, кто продавал наркоту брату, и вот чем всё закончилось… Когда мы с ним прощались, он расплакался, как ребёнок.

Когда она рассказывала истории о своих бывших пациентах, в голосе было столько любви и заботы, что поражаешься, как такой человек мог оказаться в наспех организованном госпитале где-то под Артёмовском. Для неё все они – её дети.

– К нам в реанимацию привезли парня. Длиннющий, ноги торчат из кровати этой с сеткой панцирной наружу, чуть ли не до дверей. А февраль месяц, холодрыга. Он как ёжик, трубками утыкан весь. К одной привязана перчатка, из живота что-то выливается, следующая – ещё что-то стекает. Боль адская, но кулаки сжал и молчал. Врач сказал: «Вытерпит – значит будет жить. Нет – погибнет». Ему полька – польский снаряд под броник[37] попал, размолотил все внутренности. Что осталось, собрали. В реанимации долго лежал, но не могли ее там дальше держать, перевели к нам. И вот он лежит, бедолага, провалился почти до пола на этой панцирной кровати. Я пошла к ЧВКшникам: «Найдите нам какую-нибудь дверь, хоть откуда-нибудь». Его тело было изрезано, и никакие обезболивающие не помогали. Притащили какую-то дверь, подложили под него – вроде стало немного легче. Но возникла новая проблема: я видела, что живот у него вздут. Спросила хирурга о его состоянии, о стуле. Он ответил, что тот не ходил в туалет 12 дней. А организм, тем не менее, работал. Я спросила: «Можно ли ему сделать клизму?» Врач пожал плечами: «Кто этим будет заниматься?» Я решила, что кто-то должен. Пошла в реанимацию и притащила стул с унитазом. Все мужчины из палаты, кто мог, вышли, и мы начали эту процедуру. Когда всё вышло, ему сразу стало легче, потому что его распирало, всё болело, всё разрезано… Связала ему носки на торчащие ноги, надела их. Я не отходила от него ни на шаг. Он был самым тяжёлым в палате. Можно сказать, я за ним нянчилась. Потом мы начали его поднимать. Спросила врача: «Можно ли нам сесть?» Он разрешил попробовать. Из простыни я сшила ему бандаж. Оборачивала его, затягивала, пока он лежал, и мы вместе пытались встать. У него была такая кровопотеря, что первое время он даже сидеть не мог. Так мы тренировались каждый день. Время шло, и вот я подняла его, поставила у кровати. Он повис на мне, и я чувствовала, как хрустит мой позвоночник. Мы постояли немного, потом я начала выводить его в коридор, медленно, шаг за шагом. Довела его до бойлерной, вымыла ему голову из шланга. И вот там он сказал: «Вы знаете, тетя Марин, если бы не ваша бешеная энергетика, я бы никогда не встал. Я бы просто не встал…».

Она листает фотографии в телефоне. На них тот самый парень, которого Марина Владимировна поставила на ноги. Счастливый. Улыбается. Не поверишь, что не так давно от него оставался лишь призрак человека.

– Вот он мне прислал фотографии. Девочка его ждала. Он из Краснодарского края. Сказал, что любит эту девочку безумно. Вот еще одна фотография. Здесь он делает ей предложение. Я даже расплакалась. Вот, посмотрите на этого орла.

– А после ранения его в Россию отправили?

– Да, Его отправили в Анапу, в Витязево. Там связь оборвалась. Я ездила, искала, но его нигде не было. Обратилась к бойцам ЧВК. Они проверили списки: «Он был в Витязево, может, неделю пробыл, а потом отпросился». Контракт у него закончился еще в марте. Он был очень слаб, еле ходил, просился домой. После этого – ни слова. А тут, перед Новым годом, уже спала. Ночью звонок. Вскочила, растрепанная, как чёрт. Беру телефон, вижу незнакомую морду на заставке. Совсем его не узнала. «Алё?» – говорю. И тут поняла по голосу: «Андрюха, Андрей, это ты…».

Оказалось, он её тоже искал. Нашел в одной из групп, где общаются бывшие сотрудники ЧВК.

– За что он попал в тюрьму?

– Там организованная какая-то банда. У него срок был больше 12 лет. Всё очень серьезно.

– А сколько он отсидел?

– Около семи лет. Не из-за патриотических соображений пошёл воевать. По переписке познакомился с девушкой, и говорит, его просто к ней тянуло. Он не долечился только потому, что к Юле торопился. Я, кстати, о любви хотела вам рассказать. У меня ещё есть один мальчик, которого, можно сказать, тоже любовь спасла. Два километра полз весь размотанный, челюсть пробита – кусок мяса сплошной, открытый перелом. Сам себя замотал, полз по снегу. Если бы не Лерка моя, говорит, не дополз бы никогда.

Марина Владимировна рассказывает историю Леры и Вовы, а на лице улыбка. На душе у меня сразу становится теплее. Она говорит о них с таким трепетом, словно это не случайные люди, с которыми свела судьба, а её дети.

– Этот парень из Забайкалья, в палате самый младший был. Ему 25 не было. Сидел за драку, побои. Такой, знаете, вроде мужик, а ночами плакал, как ребёнок. У него был сложный перелом. Очень высоко на бедре перебиты все кости. Как-то собрали их ему, но это всё текло. При каждом вздохе – боль жуткая. К тому же челюсть развороченная. Дополнительная постоянно боль. Ни поесть, ни попить толком. Он страдал, лежал и страдал. Мне его было очень жалко, как-то у меня сразу душа к нему потянулась, ободрить хотелось. Мы с ним начали разговаривать, выяснила, что у него нет родителей. Мамы с трёх лет, а отец погиб, когда ему девять было. Воспитывали бабушка с дедом, бабушка была жёсткая. Он без любви рос. Любви не было, ни материнской, никакой. Хотя он такой славный, хороший. Говорит: «У меня девушка, ждёт меня три года и она – единственный человек, который меня держит на этой Земле». Начали общаться, когда он уже в тюрьме сидел, младшая сестра его друга. Шпингалетиной была совсем, когда он к ним в гости приходил. Внимания на неё не обращал, хотя она под ногами всегда крутилась. И вот выросла, начали переписываться, чувства возникли, он влюбился в неё. Стала единственной, ради которой надо жить. Она еще очень-очень молодая. В октябре 2023 года ей 18 исполнилось. Они сыграли свадьбу. А так – это ещё прямо ребенок. Но она из многодетной семьи, племянников нянчила, вела дом. Домашняя девочка. Она его всё время поддерживала. Его везут на перевязку, она звонит: «Я рядом! Я всегда рядом!» Вот так, понимаете?

В госпитале действовал запрет на общение гражданским медиков с «проектантами». Чтобы поговорить с пациентами по душам, Марина Владимировна начала писать им записки. Так родилась целая коллекция «писем».

«Здравствуйте, Марина! Спасибо за вкусняшки, очень приятно. С меня после всего – большой букет цветов. Марин, вы так быстро уходите, даже ничего спросить у вас не успеваю. Как у вас дела? Когда кончается срок работы? Я разговаривал с комиссией сегодня, сказали, что нужно ждать автобус для лежачих, а когда это будет, им неизвестно. Видимо, как наберётся народ. Лерке скажите, что всё хорошо. Ходить буду и не только, и спасибо ей. Благодаря ей нашел в себе силы ползти, когда ранило, еще и отстреливаться успевал. Я просто сам не могу ей говорить что-то по телефону, который дают звонить, он слушается. Скажите, что звонить смогу через каждые десять дней. Пусть она сама лишнего не говорит, сами понимаете. Спасибо вам заранее, с обнимашками. Вова».

– Вы с Лерой начали общаться?

– Конечно. Лера вообще не знала, где он. Просто пропал. У них не было телефонов. Первая ей позвонила, как только он поступил.

Кажется, весь телефон Марины Владимировны забит фотографиями её бывших пациентов. На одних смотрят раненые, но не теряющие надежду парни. На других они же, но окрепшие, прибавляющие в весе. На костях или колясках. На третьих те же, но уже счастливые: рядом с матерями и жёнами.

– Первый раз, когда Вова сел на кресло, мы фотосессию для Лерки устроили. Вот первая фотография. Он ещё лежал, не вставал, а потом ему собрали бедро. Это называется наружная фиксация. Болты просто повбивали и повкручивали, чтобы нога не развалилась. Вот другая фотография – он первый раз встал на костыли.

– Он вам потом рассказал, как его ранили?

– Его эвакуировали почти двое суток. Он был командиром отделения из 15 человек. Задача заключалась в том, чтобы перевести бойцов из одного окопа в другой. Он успел переправить только двоих, когда в окоп прилетело. Его ранило. Он сам наложил жгут и пополз по полю. Пришлось отстреливаться, пока добирался до своих. До госпиталя его тащили еще два дня. Все это время он истекал кровью, едва не отморозив ноги – стоял январь. В госпитале тоже все складывалось тяжело. У Вовки развился остеомиелит. Нога гнила. Гнила, гнила и гнила. Остановить этот процесс никак не удавалось. Приехали питерские ортопеды и просто выпилили ему 7 сантиметров из бедра, удалив очаг инфекции. После 13 операций его поставили на ноги.

– Как их история любви?

– Лера и Вова поженились. Я была на их свадьбе. Им пришлось нелегко. Вова был на костылях, у него не было ни пенсии, ни удостоверения, никакой поддержки. Все деньги, которые у него были, он привёз. Я сразу сказала: «Вов, своего жилья у вас нет, значит, снимайте квартиру, раз вы решили быть вместе. Я буду помогать». Они сняли квартиру, купили какую-то мебель, телевизор, обустроили жилье. Я год оплачивала им жильё. Лера училась в техникуме, получала небольшую стипендию, копейки. Вова работать не мог. Но мы справились. Это был, конечно, очень сложный год. Я работала не покладая рук, но, слава Богу, всё хорошо. Теперь Лера работает, закончила учебу. Вова тоже. Они уехали в деревню, откуда родом Вова. Им отдали хороший дом, они сделали ремонт, провели газ, постелили линолеум. Теперь можно и о детях подумать. Мы всегда на связи. Я очень благодарна Лере. Она такая молодая, а ведь могла сказать: «Господи, да что я с ним делать буду?» Одно дело – вся эта любовь в письмах, а другое – когда он приехал, не мог работать, абсолютно ничего. Но она всегда рядом, всегда его поддерживает. Смотришь на этих чудиков – такие довольные! Вот так. Не знаю, мне эта история прямо душу греет.