Через горнило «Бахмутской мясорубки» прошли десятки тысяч бывших заключенных. Из разных регионов, колоний, осужденных по разным статьям и на разные сроки.

– Зовут меня Александр. В 2018 году я был осужден по статье 162, часть 4 – разбойное нападение. Отбывал наказание в Архангельской области. К нам приехал Евгений Викторович Пригожин со своими помощниками. Предложил отправиться служить России в составе ЧВК «Вагнер». После Нового года я подписал контракт.

Железная дисциплина царила в ЧВК «Вагнер» повсюду: от учебного лагеря до парадного зала, где участникам «проекта» вручали документы о помиловании. Проведя несколько недель в передовых подразделениях, я окончательно убедился в этом.

– 3 февраля 2023 года нас собрали. Отправились на аэродром в Архангельске. Выгрузили, сотрудники компании сказали: «Кто передумал, может сесть обратно в машину и вернуться в колонию. Но кто ступит на борт самолёта – назад дороги не будет». Никто не отказался. Прилетели в Миллерово Ростовской области на военный аэродром. Там загрузили в автобусы, подъехали к ангару. Все вещи нужно было выкинуть, хотя холодно было. В ангаре – конвейер: к одному подходишь – получаешь белье, к другому – обувь, и так далее. В конце выходишь полностью экипированным. Снабжали нас, конечно, отлично: ножи-свинорезы, часы «Casio» и «Seiko», термобельё. Всё идеально. Форма – мультикам, удобная, тёплая. Несколько комплектов, мы даже не знали, как это всё тащить.

Секрет железного порядка был предельно прост: вездесущая служба безопасности и законы военного времени.

– Нас снова загрузили, отправили в Луганскую область. Как только пересекли границу, появилось вооруженное сопровождение: наши «старшие братья» на пикапах с пулеметами крупнокалиберными. Мы приехали в один из лагерей ночью. Распределили по палаткам. Было холодно, спальные мешки не грели, под утро еле встать смогли, дубак. Печка солярная, если тухла, – то всё, как на улице становилось.

Тех, кто надеялся сбежать, ждал сюрприз. По периметру учебки – минные заграждения, а счастливчиков, их преодолевших, ждали бойцы охраны. Редко, но некоторые «проектанты» все же пытались дать дёру. Удачных исходов никто вспомнить не смог…

– Нас построили, приехал один из помощников Евгения Викторовича с позывным «Полковник», всё нам объяснил. Нам выдали оружие, началась жёсткая боевая подготовка. Подъём в 5 утра, завтрак, затем сразу боевые занятия – тактика и огневая подготовка. В восемь часов собирались в блиндаже, в специальном классе на теоретические занятия, в десять ложились спать. Но не всегда. Инструкторы устраивали всяческие подрывы инструкторами, отрабатывали нападения, ночные выезды. «Штурмовали» освобожденные населенные пункты, где разрушено всё. Мечтали поспать… С едой было нормально, конечно, не ресторан и не домашнее, но голодными не ходили.

Первое, что должны были усвоить новобранцы: автомат – часть их тела. С ним и в столовую, и в туалет, и спать. 24 на 7. Забыл оружие – наказание. Забыл еще раз – лучше не вспоминать…

– Я из семьи военных. Отец у меня очень высокого звания. С детства брал меня на стрельбище, со стрелковым оружием я на «ты». Мы прошли 23 дня подготовки. Затем нас погрузили в машины и доставили в ПВД[24], в Попасную. Там планировались ещё пять-семь дней занятий с бойцами с передовой. Но изменилась обстановка. Нам сразу повязали белые повязки для распознавания «свой – чужой». С корабля на бал. Начали выдавать БК. Считайте, в 6 часов нас привезли, а в 10–11 мы уже грузились на первое задание. Боевое крещение приняли под Бахмутом.

Покровка. Небольшое село под Артемовском. Его нужно брать с открытой местности. 800 метров поля. Ползком.

– До этого мы тренировались ползти 100 метров, и то язык на плече. С ночи начали, чтобы с утра, по серенькому[25], пойти в атаку, на штурм. Когда подползали, по нам начался пулемётный огонь. Перекрёстный, с левого и правого флангов. Головы не могли поднять. По рации кричали: «Вперёд, вперёд!» Мы двигались группа за группой, следуя тактике максимально быстрого сближения с противником во время миномётного обстрела. Чем быстрее продвигаешься – тем больше шансов повозиться в честном бою и не попасть под арту[26]. Свои по своим же не будут бить. Первые и вторые группы, как правило, успевали завязать ближний бой, в то время как остальные попадали под обстрел. Поэтому мы гнали быстрее вперёд, пока противник не успевал навести огонь. Мы заскочили, моментально выбив противника. Потом перекур небольшой. Все в грязище, на каждом ботинке по 5 килограмм этой грязи, плюс на тебе от 30 до 40 килограммов снаряжения.

Штурм – титанически сложная работа. Каждый боец несет в бой по 20 магазинов, плюс патроны россыпью. 10 гранат: пять эфок[27] и пять РГД[28]. Пулемётчик, помимо основного оружия, брал автомат и полторы-две тысячи патронов. Гранатомётчик – «калашников» и РПГ-7[29], в придачу шесть выстрелов, три кумулятивных для техники («морковки») и три осколочных для пехоты («карандаши»).

– Мы пошли дальше, штурмовать Артёмовский завод обработки цветных металлов. Заходили со стороны бензозаправки. Уроды взорвали мост. Ночью переправлялись по аэродромным железкам с дырками и зубьями по верху. Мы их стелили, по ним шли. Там в основном частный сектор, но были и пятиэтажки. Сам завод называли местной «Азовсталью» – он был гигантским. В Бахмут заходили с нескольких сторон: кто-то через Белогоровку, кто-то через Клещеевку, кто-то через завод. Там я впервые встретил наемников – поляков. Нас было всего двенадцать человек на всю территорию. Первые потери мы понесли от миномётов, по нам работали чем-то крупным – 120-ми[30] и 152-ми[31]. После боя сидели, пили чай. Паренёк сидел возле окна, я – возле двери. Влупило так, что дверь снесло в обратную сторону. Нас засыпало пылью, грязью. Командиры по рации орут: «Бегом в подвал!». Артобстрел долго шёл…

У штурмовиков не бывает праздников и выходных, понятие «ротация» для них тоже отсутствует. Редко их отзывали в тыл, чтобы помыться и прийти в себя. Каждый день – новый бой. Утром группе Александра поставили очередную задачу. Суть её заключалась в следующем: у ВСУ оставалась единственная дорога в город, по которой они перебрасывали живую силу и эвакуировали раненых. Взяв её под контроль, «Вагнер» начал перемалывать украинские подкрепления. Для повышения эффективности, специальные наблюдатели подбирались вплотную к дороге, отслеживая все передвижения. Одним из таких «глаз» должен был стать Александр.

– Мы даже представить себе не могли, что нас закинут в самую задницу. Тридцать километров под обстрелами через поля. В обход, вдоль лесополос, где открытки – бегом. Проводник вел. Вышли рано утром. Моей группе из трех человек предстояло рассредоточиться по этим лесополосам, бывшим хохлятским. С одной стороны – поле подсолнухов, с другой – с рожью. Моя точка была Т-92[32]. На краю – блиндаж. Нам повезло, что он вырыт был. Через поле – хохлы. Там дорога снабжения, по которой им подвозили БК и проходила ротация.

В ЧВК «Вагнер» не было боевого устава, тактические наработки командиры получали в реальных сражениях в Ливии, Сирии, ЦАР и Донбассе. На момент «Бахмутской мясорубки» в мире, пожалуй, не было более боеспособного подразделения, к тому же имеющего такой масштабный опыт городских боев.

– Мы прыгали в окопы возле ВСУ. Отличная точка, чтобы всё контролировать. Даже слышал, о чем хохлы говорят, переводил пацанам. Я сам родом с УССР, родился в Днепропетровской области, отучился на Украине. Хорошо знаю язык. 7 марта 2023 года мы туда зашли. В танковом рве неподалеку нам оставляли еду и воду. Мы могли туда проползти. Шесть дней сидели, докладывали обо всех передвижениях противника. Хохлы не могли предположить, что мы так близко. 13 марта у меня Даня и Антон, Даня с Оренбургской области, а Антон с Вологодской, из Великого Устюга, – побежали за провизией. В ту ночь хохлы как почувствовали, – вырыли рядом с нами ещё один окоп, поставили пулемёт. Прямо напротив места с нашей провизией. Парни пошли за ней и попали под огонь. Антон вернулся, говорит «Даня 200!». А у Дани была рация, он её с собой прихватил. Она у нас одна была. Даня упал на открытом месте… Никак не вытащить. Хохлы поняли, что мы рядом. И начали нас убивать. Мы в окружение попали. Они были везде. Расстояние – 20–30 метров.

Александр говорит так, словно рассказывает историю о походе в магазин за хлебом: буднично и спокойно. А у меня мурашки по коже. Каково это оказаться в окружении под ураганным огнем противника, страшно было даже подумать. По их группе отрабатывали всем подряд.

– Мы день продержались. Понял, что ночью они снова пойдут штурмовать. Не хотел, чтоб нас, как баранов, закидали гранатами. Выполз, растяжки поставил.

Бой шел семь дней. Семь дней без сна. В страхе умереть в любой момент.

– Еды у нас не было, вода закончилась. Постоянно обстрелы, постоянно… «Птичка» висела над нами. Как по расписанию – в 9 вечера улетала перезаряжаться.

Всё, что можно, съели и выпили. Запасов никаких не осталось, вместе с ними и надежды.

– Началось обезвоживание. Нам всё – край. Шатало. Бог с ним, что еды не было, вот без воды… По нёбу проводишь ногтем и снимаешь слой белой фигни, дышать невозможно. Мы решили идти на прорыв через подсолнухи. Знали, что там может быть заминировано. Но нам уже было всё равно. Решили прорываться. Либо смерть от жажды, либо в бою. Так хоть шанс есть. Помню, Антон у себя в аптечке нашел маленький пакетик «Смекты», в пайке две влажные салфетки, – последний запас. Пакетик «Смекты» на двоих высосали, потом салфетки. В 9 часов, когда птичка улетела перезаряжаться, мы пошли на прорыв.

Из 12 человек, зашедших на точку, в живых остались только двое. Александр и Антон. Кто в бою погиб, кто от артиллерии.

– Договорились с Антохой так: ползём друг за другом на дистанции. Если кто первый нарвется на что-то, второй подтянется и поможет, как сможет. Быстро перебрались в подсолнухи, начали двигаться вглубь. Антоха впереди, я за ним. Бронежилеты и шлемы не стали брать – сил не было. РПГ свой я взял, но в подсолнухах пришлось его бросить. Нам нужно было проползти метров десять от лесополосы до лесополосы. Когда повернули, резко остановились. Почуяли дым сигарет – значит, тут не мины, а противник.

Александр с Антоном пытались отползти подальше от противника, но попали на основной рубеж обороны ВСУ. Эшелонированной. Два ряда окопов. Бойницы, блиндажи, доты. Везде вырыты ямы, в них замаскированы миномёты и АГСы[33].

– Залезли в яму. Свежая земля раскидана, сеть, муляж оружия. Думали воду там найти. Но её не было. Поползли дальше. Увидели насыпь от этих окопов. Антоха первым полз, упал прямо на голову двум хохлам. Он, красавчик, сразу их завалил. И начинается кипеш: эти твари отовсюду повылазили. Вокруг – огни, повсюду стрельба. Начали с подствольников, пулемёты молотили. Выскочил Антоха… и совершил роковую ошибку. Он рванул вглубь, а я остался у насыпи, пополз назад. Твари стреляли через меня, в полный рост, кидали гранаты. Я был буквально в метре от них. Стрельба затихала, они прислушивались. Я тоже замирал, среди сухих подсолнухов, где стоял такой шум. Сзади – очередь пулемётная: раз, другой. Если бы они не остановились, я бы выполз прямо на бойницу пулемета. Меня бы в упор зафигачили. Я замер, слыша, как едет техника. Не знаю, был ли у них тогда «Брэдли», может, МТЛБ или что-то на гусеницах. Темень. Машина влетела прямо в подсолнухи, и оттуда их мехвод заорал: «Демоны, демоны!». Хохлы перепуганные, кричали ему: «Они повсюду!» Решили, что нас тут целая армия. А по факту – два дистрофика, еле дышащих… Мы такого шума навели! Они забрали тех, кого убил Антоха. Я после этого полез назад, чтобы не попасть на пулемёт, полз, пока слышал грохот гусенок, они стреляли время от времени. Так добрался до следующего эшелона окопов, вырытых техникой. В девять вечера мы с Антохой пошли на прорыв, а в соседнюю лесополку я, считай, один только в 6 утра где-то добрался. Вот эти 10 метров вонючие… Начало чуть рассветать. Что было силы с конца окопа вскочил и пригнувшись побежал. Не знаю, спалили меня или нет, но мы договаривались с Антохой ждать друг друга в соседней лесополке, если что.

Затаившись среди деревьев, Саня высмотрел в кустах увидел что-то белое. Подполз – канистра. В ней вода, но с какими-то хлопьями от краски. Для человека, который умирал от жажды – лучшая находка в жизни. Война меняет ценности. Обыденное в мирной жизни здесь становилось бесценным. Вода оказалась ледяной и с химическим запахом, но Александр жадно осушил канистру до дна.

– Сижу, отдыхаю, жду Антоху. Как Господь подсказал: повернул голову вправо, вижу метрах в тридцати-сорока в боевом порядке идут хохлы. На шлемах – широкие зелёные скотчи. Думаю: нашли Антоху, когда рассвело, и теперь зачищают лесополку. Их пятеро, идут друг за другом, как по линейке. Один прямо на меня автомат держит, остальные – «ёлочкой», стволы врозь, держат дистанцию. Я вскочил с места, откуда взялись силы – сам не знаю. Перебежал на другую сторону лесополки. Там овраг, природный, неглубокий. Сразу достал магазины – у меня их четыре осталось, плюс один уже стоял. И граната одна, для себя. Не знаю, как бы поступил, но тогда я так устал от всего, что, наверное, смог бы себя взорвать. Нас этому учили. Гранату положил справа, магазины – слева. И ждал этих ублюдков.

Для бойцов «Вагнера» плен – немыслимое слово. Уже на тренировках в учебке им внушали: две последние гранаты. Одна – для врага, другая – для себя. Последнюю – поближе к голове, чтобы наверняка.

– Они перестроились, когда начали подходить. В порядок боевой, типа, как свиньёй. Двое слева, двое справа и один в центре. Тот, что шел первым, сместился, и теперь двое оказались на одной линии прямо передо мной, метрах в пяти-шести. Короткие очереди, по два выстрела. Первому луплю сразу в башку. Видел, как ему в лицо засадил. Он рухнул вбок. Сразу переключился на второго, снова короткими очередями завалил. А третий ублюдок залёг. Всё это за доли секунды происходит. Ублюдок меня срисовал. Боковым зрением вижу взмах его руки, сжался весь, слышу глухой стук о дерево рядом. Граната! Бум! Пауза и взрыв. Подождал, поднялся. Граната отскочила от ствола прямо к нему. Башку ему оторвало. Слева ещё двое раненых хохлов валяются: одному в шею попало, другой ногой дёргал, пытался отползти. Тот, что ближе ко мне, стонал. Выждал, подошёл, добил этих двоих. На всё про всё и рожка автоматного не потратил, ещё оставалось патрона 3-4 в магазине. Сигареты у них забрал, автомат, магазины, нож трофейный. Потом аптечку начал дербанить, она вся иностранная была. Начала рация у убитых работать, типа: «Алё-алё». А они не алё. Сразу «птички» прилетели и начали лесополку с горизонтом ровнять. А у меня ни брони, ни шлема. Хорошо, что лес, кусты густые. В позе эмбриона в них схоронился… Пришлось рядом с уродами мёртвыми ночевать, не было шансов уйти незаметно. Хохлы пытались выкурить меня, ходили, орали, выдавали себя за наших. Потом слышал, что плакал какой-то их боец, он приходил за трупами. Только 22-го числа наши пошли в накат. После боёв парни из 17 ШО[34] эвакуировали раненых, и меня тоже забрали. Когда нашли – офигели. Даже не просили, чтобы я им помогал. Видимо, выглядел я ужасно: весь грязный, бородатый. Когда пришел в «Вагнер», весил 87 килограммов, а в госпитале, куда попал, весил уже 62. Представляешь, с моим-то ростом в 184 сантиметра…

Его выносили-вывозили обходным путём в 30 километров. Медики запретили Александру есть, только воду давали. В Берховке на узле связи вызвал своих, сообщил, что жив. Две недели Александр провел в окружении. Из 12 человек, которые отправились с ним на задание, выжил только он. И если вы думаете, что после этого ему дали отдохнуть и отправили в тыл, – то глубоко ошибаетесь. Работа штурмовика – штурмовать.

– Поспал немного в разбитом доме, замёрз дико. Представляешь, в два часа ночи нас снова направили в Бахмут. Я в шоке. Меня и шестерых бойцов отправляют туда, откуда мы только что вышли. Эвакуировать командира группы, которому оторвало стопу. Мы попёрлись опять, прошли километров, наверное, 7–8 в ночи. Нас срисовала «птичка», попали под миномётный обстрел 82-ми. Тогда меня затрёхсотило. Перебило руку, все три нерва: латеральный, локтевой и средний. Рука висела, кость торчала. Меня перевязали и отправили обратно, в госпиталь. Темень. Сначала по лесу шёл, цеплялся за колючки, автомат застревал в ветках. Устал, плюнул: «Господи, будь, что будет!». Залез на насыпь железной дороги, по ней дальше двинул. Она тоже вся разбита: какие-то арматуры торчат, ни фига не видно. Запнулся за что-то, упал на больную руку, короче, жесть. Наконец добрался до своих. Меня встретили, сначала привезли в Соледар, в штольни. Оттуда отправили в Луганск. Затем меня из госпиталя перевезли на арену, в спортивный комплекс. Оттуда должны были в Россию эвакуировать. Тут приехали товарищи из службы безопасности. Меня вызвали, сообщили о том, что «упыри», которых я грохнул, были поляками. Тогда наёмники ходили с зелёным скотчем, а пи*** ходили с жёлтым-синим. Хотя, они и те, и те пи***. Откуда они это узнали, непонятно, но они, в принципе, знали многое. Единственное, что меня настораживало, – они постоянно останавливали меня, когда я писал рапорт, и спрашивали: «А ты точно больше нигде не воевал?». Я объяснил, что мои родители военные, отец служит в Москве. Так вот и получилось, что за Антоху, за пацанов своих, замочил этих четверых ублюдков. Пятый сам себя подорвал, дебил. Вроде наёмник должен знать, что в лесу гранаты кидать – крайне рискованное дело. Вот так всё и получилось, с Божьей помощью. Это факт. Всё это мне Господь дал. Я молился, пока мы сидели под обстрелами, очень долго молился и обещал Господу, что по возвращении обязательно посещу Дом Божий – церковь, покаюсь, исповедаюсь, а если будет возможность – причащусь. Когда меня ранила 82-миллиметровая мина, один из осколков задержала иконка Николая Чудотворца. Если бы не она – руку бы оторвало нахер. Такая вот история…

Глядя на фото той самой иконки, я понимаю: война меняет каждого. Опасность смерти обостряет восприятие жизни до предела. Многие парни, с которыми я говорил, признавались, что стали зависимы от адреналина. Они говорили, что ничто – ни алкоголь, ни наркотики, ни женщины – не давало им таких сильных ощущений, как бой. И я чувствовал, как что-то меняется и во мне.

Там, за ленточкой, на линии фронта, жизнь ощущалась по-настоящему, а люди становились ближе. Звучит парадоксально, но это правда. На войне всё предельно ясно: свои и враг. Свои же относятся друг к другу как братья – прикрывают, делятся последним. Всё становится искренним и честным. Именно это и тянет многих обратно.

У Александра было ещё множество боёв. Он потерял многих товарищей, обрёл заветную свободу. Но вернувшись домой, осознал простую истину: его дом там, где бой и братья. И однажды он снова надел бронежилет – уже не как заключённый, а как доброволец.