От холода и сырости у Лушки уже зубы стучали. Она притулилась возле парадной, с завистью поглядывая на освещённые окна первого этажа. Она сунулась было в парадную, но не смогла объяснить, к кому пришла и зачем. Ведь ей и правда был известен только номер дома. Днём в полиции она слышала, как Ефимов планировал вечером арестовать трёх подозрительных лиц. Она хоть и неграмотная, но думать умеет. Неспроста он её про барчуков и сестру их так подробно расспрашивал, и про зеркало. Вот чего задумал квартальный надзиратель – чудесное зеркало у барышни отнять. Понятно, схватит их по облыжному[23] обвинению и, даже если отпустит потом, то зеркало уж не вернёт. А может, и не отпустит.

Успела она заметить в участке и Прохора, про которого ей дядька Игнат сказывал, как он ассигнацию обманом забрать хотел. Страшный жулик этот человек, а уж если он с Ефимовым заодно, то быть беде. Лушка же барышне Катерине беды не желала, да и совесть её мучила, что не смогла зеркало от того человека утаить, от Ивана Петровича. Он хоть и добрый с виду, но въедливый, и тоже вон, зеркало ему подавай.

Вот и побежала она, как только смогла из трактира отлучиться, на площадь, где театр, и теперь зябла, приткнувшись у стены. Сумерки наползали на город, падали сперва редкие снежинки, а потом и гуще повалили. Луша встала и принялась прыгать, руками по бокам хлопать для согреву. Вот, наконец, двери парадной открылись, кто-то вышел – не барчуки. Потом вышло ещё двое, потом ещё и ещё.

Снег падал и падал. К парадной подъехала карета, Лушка отскочила, чтоб её колесом не задело. Из-за нее-то она и упустила момент, когда барчуки на улице показались. Пока обходила карету и лошадей, они уж до канала успели дойти. Шустрые такие. Она хотела им крикнуть, но голос пропал от холода, а из темноты уже выдвинулись рослые фигуры, раздались крики, потом девичий звонкий и возмущённый голос. Мигом подъехал крытый возок с гербом на боку, послышалась возня, топот, ругань, и полицейские лошадки рванули с места.

Лушка осталась стоять, прижав озябшие руки к щекам. Опоздала! Растяпа! Что же делать?

Мимо прошли двое, плащи с пелеринами, высокие шляпы, у одного в руках трость.

– Друг мой, вы сейчас домой или, может, поедем туда, где можно вкусить не только духовную пищу?

– Пожалуй, нет. Завтра у меня тяжёлый день. Нужно быть в форме. Пожалуй, пройдусь пешком до своей Коломны. Длинные прогулки способствуют укреплению тела и духа.

– Ну, как знаете, Пушкин. Прощайте.

Они разошлись в разные стороны, а Лушка смотрела вслед тому, который направился к Садовой улице. Пушкин!

* * *

Ефимов нетерпеливо поглядывал на часы, ждал Яценко, который, по его подсчётам, скоро должен был быть, и хорошо бы не с пустыми руками. Наконец, снаружи загремело, послышались голоса, и в караулку вошёл офицер и несколько солдат, втолкнув внутрь трёх человек.

– Вы права не имеете нас хватать! – воскликнула барышня.

Её спутники тоже возмущённо загудели:

– За что?

– Полицейский произвол!

– Ишь ты, какие слова знаете! – усмехнулся Ефимов. – Не беспокойтесь, господа хорошие. Ответите на мои вопросы и будете свободны.

Троица задержанных переглянулась. Не поверили, но квартального надзирателя это не беспокоило. Сейчас они были в его власти, так что ответят на все вопросы. И за всё тоже ответят.

– Вы, господа гимназисты, в прошлый раз сбежать изволили. Без разрешения. А это прямое нарушение закона.

– Зачем нам разрешение-то? Мы же не арестованные были, а за яйца мы заплатили.

– Да причём тут яйца? – досадливо поморщился Ефимов. – Тут у нас дело посерьёзней будет. Ну-ка, выкладывайте на стол всё из карманов.

Катя беспомощно посмотрела на друзей, они пожали плечами и полезли в карманы. На стол легли деньги и карта. Ефимов с интересом посмотрел на неё, поднёс к глазам.

– Откуда у вас это?

Денис как можно равнодушнее ответил:

– Отец дал перед отъездом. Сказал, пригодится.

Ефимов посмотрел на Катю.

– А вы, барышня? Что у вас в сумочке?

Она отшатнулась и стиснула ремешок сумки.

– Там мои личные вещи. Права не имеете обыскивать. Я на вас в суд подам. Ясно?

– Ишь как! Вам, барышня, компания ваших братьев явно не идёт на пользу. Что скажут родители, если узнают про ваши похождения?

– Мы ничего плохого не делали, – уверенно заявила Катя, твёрдо решив, что ни за что не подчинится, но к ней подошёл один из полицейских и вырвал сумку.

Денис с Антоном молча вытаращились на то, что полицейский извлёк и положил на стол перед Ефимовым: несколько ассигнаций и… злополучный телефон. Катя стояла красная как рак, упрямо сжимая губы. Да, она снова взяла телефон с собой. Надеялась сделать ещё пару снимков. Ну не могла она отказаться от такого шанса – поймать в кадр то, чего никто из её современников не видел.

Ефимов внимательно разглядывал прямоугольный плоский предмет, непонятно для чего нужный. Передняя пластина тёмного стекла, задняя из какого-то непонятного материала, да ещё с кругляшком возле одного края. Он поскрёб пальцем заднюю часть. Видимо, это и есть то самое зеркало.

– Потрудитесь объяснить, что это?

– Зеркало, – ответил за всех Денис. – Вы разве не видите?

Ефимов вгляделся в тёмное стекло и действительно увидел там своё отражение. Девчонка из трактира говорила, что оно светилось, но он видел только тёмную поверхность. Правда, он не понял, из чего предмет сделан, точно не металл и не дерево. Ладно, с этим успеется. Он взял ассигнации.

– Откуда у вас столько денег, молодые люди?

– Родители дали, на карманные расходы, – пояснил рыжий гимназист.

– Конечно, конечно. – Ефимов подсчитал общую сумму ассигнаций и покачал головой. – Тут жалованье среднего чиновника за полгода. И такие новёхонькие ассигнации, что диву даёшься. Фальшивками промышляете, судари? Я вас выведу на чистую воду! И вас, и вашего главаря! Ну-ка, быстро признавайтесь, кто вам их дал?

Все трое переглянулись. Кажется, запахло жареным. Их обвиняют в серьёзном преступлении. Как выкручиваться, непонятно, ведь ТР–13 не сможет забрать их из закрытого помещения, ему нужно места побольше.

– Вы не правы. Деньги самые настоящие, и мы не преступники, – заявил Денис.

Ефимов вытащил из ящика стола серую фуражку – ту, что вчера потерял Антон. Покрутил её на пальце.

– А вот про это что скажете? В Санкт-Петербургской губернской гимназии про вас никто не знает. Нет там таких учеников! – торжествующе воскликнул он. – И форма ваша тоже фальшивая, и деньги и… господин Пушкин тоже вам не дядя. А кто? Может, это он предводитель вашей шайки?

– Вы с ума сошли? – покрутил пальцем у виска Антон.

Ефимов побагровел.

– Вот посидите ночку в холодной, по-другому запоёте, – злобно прошипел он и глянул на часы. Да, вот пусть до утра под замком посидят.

Он уже хотел отдать распоряжение, но тут дверь распахнулась, и в караулку вошёл человек.

Ефимов поднялся из-за стола и уставился на вошедшего. Катя тихонько вскрикнула. Пушкин улыбнулся ей, на плечах его плаща таяли снежинки, цилиндр с чёрной атласной лентой на тулье сидел на голове чуть набекрень.

– С кем имею честь? – Ефимов разглядывал посетителя, отметив добротную одежду и отменную манеру держаться, хотя это ни о чём не говорило.

– Коллежский секретарь Коллегии иностранных дел Пушкин, Александр Сергеевич. Узнал, что вы задержали моих друзей без основательной причины. – Пушкин весело посмотрел на притихших ребят.

Ефимов одернул мундир и тоже представился.

– Квартальный надзиратель Ефимов Матвей Наумович. Друзей? А вот они утверждают, что являются вашими племянниками.

Пушкин чуть наклонился вперёд и даже слегка прищурился.

– Дайте-ка глянуть, не разберу в полумраке…

– Не узнаёте родственников? – с насмешкой спросил Ефимов.

Катя умоляюще посмотрела на Пушкина, Антон и Денис лишь вздохнули.

Пушкин сделал скорбное лицо.

– Это ж разве родственники? Это сплошные неприятности, а не родственники.

– Не понял. Так они действительно ваши племянники?

Пушкин пожал плечами.

– Я ещё не присмотрелся, – он снова чуть наклонился и принялся разглядывать подростков, наклоняя голову то в одну сторону, то в другую.

У Кати чуть было слёзы не навернулись на глаза, но в этот момент Пушкин подмигнул ей.

– Что-то душно у вас тут, – вздохнул он и снял цилиндр, а вместе с ним и… волосы.

Катя ахнула. Ефимов отпрянул, Пушкин же принялся обмахиваться париком, как веером. На его бритом черепе блестели отблески лампы. Выглядело это так комично, что Катя прыснула в ладошку, за ней хохотнули мальчики, а затем у двери раздался смех караульных.

– Милостивый государь, – Ефимов запыхтел от злости. Этот так называемый дядя превращал серьёзное учреждение в балаган.

– Ну что я могу поделать? – Пушкин напялил парик на голову. – Этим летом я долго болел, пришлось расстаться с волосами[24].

– Мне нет дела до вашего здоровья, – вспылил Ефимов. – Ведите себя прилично. Ещё раз спрашиваю, это ваши племянники или нет?

– Мои, – склонил голову Пушкин. – Каюсь. Что натворили эти сорванцы? Не далее как полчаса назад или чуть больше мы расстались и вполне чинно разошлись.

– Мы ничего не сделали! – крикнул Антон.

– Извольте, – Ефимов показал одну ассигнацию, – фальшивая.

Пушкин поднёс купюру к глазам, повертел.

– Хм… С чего вы взяли? Самая что ни на есть настоящая ассигнация. Полученная молодыми людьми скорей всего в банке по банковскому векселю их отца. Обычная практика. Купюры этого образца начали выпускаться год назад, и понятно, что они почти новые, особенно, если до поры лежали в банке. Ну хорошо, давайте завтра пригласим специалиста из банка или даже с Монетного двора. Уверяю, вы будете выглядеть довольно глупо. Ещё и на жалобу от родителей нарветесь.

– А то, что никакие они не гимназисты, как вам? Я был в гимназии, они не числятся среди учащихся!

– Ну, просто ещё не внесли. Они же только-только поступили. Вы должны быть в курсе, какая у нас кругом бюрократия. Я по своему ведомству это хорошо знаю.

– А это вам как? – Ефимов схватил телефон и показал издали Пушкину. – Может, объясните, что сие такое?

– Это зеркало! – поспешил опять крикнуть Денис. Его очень беспокоила судьба телефона, он очень не хотел менять прошлое, а такая опасность сейчас реально возникла.

– Позвольте, – Пушкин протянул руку и, прежде чем Ефимов среагировал, вытащил из его пальцев странный предмет и быстро повертел перед глазами. – Я же говорил, где работаю? В Коллегии иностранных дел. Это вещь редкая, работы иноземных мастеров, привезена как образец. Решается вопрос о закупке большой партии.

– Вот как? – Ефимов смотрел недоверчиво. – И для чего же это предназначено?

– А вот это государственная тайна, – сурово сдвинул брови Пушкин. – Не могу разглашать. Мои племянники, вы правы, отпетые сорванцы, взяли эту вещь без спроса из моего кабинета. Ну, дети. Что с них взять?

– То есть вас не смущает, что ваши племянники берут из вашего кабинета ценные вещи и ходят по городу с целым состоянием в кармане? – глаза Ефимова превратились в две узкие щёлочки.

Пушкин хмыкнул, сгрёб со стола деньги и снисходительно посмотрел на полицейского чиновника.

– Я понимаю, что ваше ведомство экономит на жалованье своим сотрудникам, поэтому любая сумма больше червонца кажется вам огромной. Примите мои соболезнования, – он с деланым сочувствием посмотрел на квартального. – А сейчас позвольте нам откланяться. Уже поздно, и детям пора ложиться спать. Всего хорошего.

Пушкин напялил парик, на него водрузил цилиндр и кивнул ребятам на дверь. Упрашивать их не пришлось, они быстро выбежали на улицу.

Ефимов смотрел им вслед, сжимая кулаки. Этот хлыщ, наряженный франт посмел унизить его! Да что он о себе возомнил, молокосос! Коллежский секретарь! Подумать только! Мелкая сошка!

Ефимов служил в том же чине десятого класса, что и Пушкин, но себя он мелкой сошкой не считал. За выслугу лет ему вот-вот дадут повышение, к тому же, если он проявит себя, то ещё и к награде приставят. Ведь он почти придумал, как повернуть в свою пользу дело о фальшивых купюрах и таких же фальшивых гимназистах, и вот дело уплыло прямо из-под носа. И всё из-за этого Пушкина. Ефимов походил взад-вперёд. В этой ситуации он бессилен. Но докладную приставу Дубинскому он отправил, и того это дело весьма заинтересовало. Шутка ли – фальшивые деньги в столице!