Она лежала на груди Кайла, отстраненно водя пальцем по белесым шрамам. На душе было удивительно тихо и спокойно. Только что Эмили пережила настоящую бурю – с жаркими прикосновениями, рваным дыханием, бешеным вихрем чувств, стонами, взмывавшими к потолку, – и сейчас наслаждалась моментом благостной неги. Обнаженную кожу спины щекотал легкий ветерок, пробиравшийся через полуоткрытое окно. Животом она чувствовала тепло мужского тела. Ладонь Кайла покоилась на ее бедре.

От одной лишь мысли, что еще пару часов назад вытворяли с ней эти руки, как обнимали, сжимали, скользили, настраивая на нужный ритм, щеки порозовели. Воспоминания о прошлой ночи отозвались в теле приятной истомой. Эмили прикрыла глаза, заново переживая самые яркие моменты.

Хорошо…

Сквозь полуопущенные ресницы она заметила, что Кайл смотрит на нее. Поймав взгляд Эмили, он улыбнулся – особенной, мягкой улыбкой. Она удивительно шла его обычно суровому лицу. Как будто груз забот и потерь, читавшийся в опущенных уголках губ и ранних морщинках, отступал, выпуская наружу другого, помолодевшего Кайла, каким она помнила его с детства. Мальчишку, учившего ее кататься на лошади и называвшего «пираткой Эми»…

«Кайл и Эмили сидели на дереве…»

Сейчас эта шутка не злила, а наоборот вызывала улыбку. Если бы она прислушалась к своим чувствам еще тогда, кто знает, как бы сложилась жизнь?..

– Интересно, – проговорила она, продолжая вырисовывать узоры на широкой мужской груди, – это считается за третий раз, когда я сбежала с ответственного мероприятия без вещей?

Кайл фыркнул.

– Технически ты все еще на территории моей фермы, так что нет. Что до твоих вещей, они уже в доме. Я сходил за ними к банкетному залу.

Палец Эмили замер, не закончив завитка вокруг ключицы.

– Ты вставал ночью, а я не заметила?

– Ненадолго.

Что-то внутри укололо сердце тревожной иглой. Когда-то Джастин так же ушел «всего на пять минут». И единственное, что осталось ей от него – короткая записка и кольцо, которому никогда не суждено было оказаться на пальце.

Приподнявшись на локте, Эмили заглянула в глаза Кайла.

– Я не люблю, когда от меня уходят ночью. Не делай так больше никогда.

Он все понял. Его рука, лежавшая на ее бедре, скользнула по спине в успокаивающем жесте.

– Есть, мэм, – со всей серьезностью ответил Кайл, прикосновениями и уверенным тоном не давая ей соскользнуть в панику. – В ванную тоже нельзя?

– По дому можно, – разрешила она.

И рассмеялась.

– Господи, я ставлю тебе условия, будто я тут хозяйка. Прости. Я что-то… еще не совсем в себе после того, что у нас было.

Он усмехнулся, крепче сжимая объятия.

– Звучит как комплимент.

– В чем-то это точно комплимент.

Его улыбка была так искушающе близко, что Эмили не удержалась от поцелуя. Кайл охотно ответил. Притянул ближе, обхватил ладонями бедра.

И до рассвета им вновь стало не до разговоров.

* * *

Они провели вместе все утро, как будто давно этого хотели. Любили друг друга, вдвоем приняли душ, приготовили поздний завтрак на кухне. Кайл пожарил тосты, заварил крепкий кофе. Эмили любовалась его уверенными движениями и изо всех сил старалась не думать о неизбежном отъезде.

Если бы только этот день мог никогда не заканчиваться…

Она оттягивала момент, когда Кайл пойдет за машиной, как только могла. Долго рассказывала за завтраком какие-то глупости, пока кофе совсем не остыл. Вызвалась убрать со стола, хотя вообще-то не слишком любила стоять у раковины, предпочитая, чтобы мытьем посуды занимались специально изобретенная для таких дел кухонная техника. В доме Моррисонов посудомойка тоже была. Но Кайл не стал указывать Эмили на это – лишь хмыкнул и встал рядом с чистым полотенцем.

А потом она – будто случайно – вспомнила про картины.

– Слушай… Я хотела спросить, может, у тебя остались какие-нибудь из моих ранних работ? Хочу посмотреть, вдруг подойдет в качестве материала для будущей выставки?

– Я сохранил их все, – ровным голосом ответил Кайл. И вдруг посмотрел на нее как-то особенно проницательно, пристально. – Тебе не обязательно выдумывать причины, чтобы задержаться в моем доме, Эмили Грин. Если хочешь остаться, так и скажи.

Эмили почувствовала, как краснеет. Неужели все так очевидно?

– А ты… не против?

– Нет. А должен быть?

– Ну… Просто… как-то неудобно…

– Мы взрослые люди. Если тебе хорошо со мной, оставайся. Вот и все.

Эмили хихикнула.

– Ты сейчас звучишь совсем как Рольф. Взяли на шестерых три двухместных палатки, значит, разместимся. Умеешь играть на скрипке, значит, и на гитаре получится.

– Ну и в чем он не прав? – хмыкнул Кайл. – В жизни и без того полно сложностей. Зачем добавлять новые? К тому же, по сути, я такой же простой парень, как и Рольф, так что ничего удивительного. Или что, известной нью-йоркской художнице нужен кто-то с более изысканными манерами?

– Нет. – Она решительно шагнула в его объятия, прижалась щекой к груди. – Мне нужен ты. В этом я уверена.

– Значит, решено. Хочешь заехать к Бренде за вещами?

Она кивнула, но не разжала рук, не торопясь отпускать Кайла.

– А ты точно не против? Ну, чтобы я… осталась.

– Абсолютно.

– И… Как надолго?

– Это зависит от тебя, Эмили Грин, – ровно ответил он.

* * *

Она решила начать с малого. Перевезти холсты и кое-какие вещи на первое время, чтобы продолжить работу над концептом для выставки. Кайл не возражал. Выбраться, правда, удалось только после обеда. Сначала они увлеклись просмотром старых работ Эмили, которые Кайл хранил в гостиной в отдельной коробке. А потом… просто увлеклись, надолго задержавшись на мягком диване.

Удивительно, но Бренда совершенно не волновалась по поводу пропавшей в очередной раз племянницы. Она высаживала цветы в горшках на террасе, ловко орудуя маленькой лопаткой. Увидев машину Кайла, тетя радостно махнула рукой, как будто только и ждала их приезда.

– Вы вовремя. Я как раз собиралась делать лимонад по новому рецепту. Уверена, – подмигнула она, – вы не откажетесь от стакана чего-нибудь холодненького.

Взгляд у нее был такой, что Эмили смутилась

– Мы ненадолго, – проговорила она, заходя вслед за Брендой в дом. – Я решила пожить у Кайла несколько дней, и он согласился. Там лошади, природа. Устрою небольшой пленэр.

– Ну да, ну да. – Прищур тети стал еще насмешливее и хитрее. – Отличная идея. Очень за тебя рада, дорогая. У тебя такой вдохновленный вид – щеки румяные, глаза горят. Сразу видно, подготовка к выставке идет полным ходом. Главное, пейте больше воды, когда занимаетесь пленэром, а то обезвоживание в жару, знаете ли, опасная штука. Вот мы с Эваном всегда рядом с кроватью кувшин ставили, чтобы надолго не прерываться.

Эмили вспыхнула.

– Тетя!

– Ой. – Бренда вскинула руки к лицу в притворном смущении. – Я сказала с кроватью? Конечно же, я имела в виду рядом с мольбертом. У вас же пленэр. Точно-точно.

Кайл, обнимавший Эмили за плечи, искренне расхохотался.

– Непременно воспользуемся вашим советом, миссис Джонс, – со всей серьезностью проговорил он, но глаза его лучились весельем. – Я буду тщательно следить, чтобы Эмили не страдала от… обезвоживания.

– Ты уж постарайся, – шутливо пригрозила ему тетя. – А то сам знаешь…

– Секатор. И садовые ножницы. Понимаю, понимаю. Серьезный аргумент.

Тут уже не выдержала и Эмили. Она спрятала пылающие щеки на груди Кайла, плечи ее затряслись от беззвучного смеха.

«Вот же… выдумщики! Оба!»

Но, несмотря на бесцеремонные намеки тети, ей было легко. Эмили нравилось, что Кайл спокойно смеялся над двусмысленными шутками, нравились его объятия и тепло крепкой ладони на плече. Это не шло ни в какое сравнение с Саймоном, воспринимавшим каждое неверное слово как личное оскорбление.

Хорошо, что все сложилось так, как сложилось.

* * *

Эмили быстро поняла, что «хорошо» – слишком простое слово. Рядом с Кайлом ей было больше чем «хорошо».

Невероятно.

Замечательно.

Чудесно.

Она нырнула в отношения с головой – словно прыгнула с вышки в глубокий бассейн. Долгие минуты нерешительности, сомнений и страха, шаг в пустоту, мгновение полета, и вот уже брызги летят в стороны, вода обнимает тело, а сердце замирает от осознания того, что все получилось! Настоящая эйфория. Чистый триумф!

Точно так же Эмили чувствовала себя рядом с Кайлом. Она не могла надышаться им, не хотела выпускать из объятий. Полтора года она боялась сближаться с кем-либо, и особенно с мужчинами, так что теперь восполняла пробел, компенсируя упущенное время.

Целовала. Ласкала. Любила до изнеможения, а потом прижималась в полудреме к теплому боку, зная, что Кайл никуда не уйдет, пока они не проснутся – и все повторится снова.

Рассказывать Лиз о Кайле она не стала. Лишь сообщила, что временно отключается от свадебного чата – благо, накануне церемонии помощников у невесты было предостаточно. Кайл тоже отложил большую часть дел, чтобы провести время с Эмили. Они много гуляли и разговаривали, вспоминая прошлое, но не заговаривая пока о будущем.

Удивительно, но и на рисование у нее находилось время. Она сделала несколько этюдов – не столько для выставки, сколько в попытке запечатлеть это ощущение щемящего, пронзительного счастья. Картины получались светлые, подернутые легкой розоватой дымкой. Ни капли черноты не прорывалось на холст – в этом счастливом мире ей просто не было места.

* * *

Нетрудно было догадаться, что при таком расходе красок у нее быстро закончатся белила. А еще ей нужна была свежая рубашка. И сменное белье. И купальник, чтобы уговорить Кайла съездить на лошадях к озеру. Да и платье для свадьбы Лиз тоже можно было забрать, чтобы потом не возвращаться к Бренде специально перед церемонией. Туфли, сумочку, шелковый шарф в тон на случай, если станет холодно, средства для укладки и макияжа… в общем, целый чемодан.

Это было немного похоже на настоящий, официальный переезд. Эмили обдумала эту мысль и решила, что она, пожалуй, не против… да, определенно не против съехаться. Это же не на всю жизнь. Если будет некомфортно, всегда можно отыграть все назад. Сейчас Эмили нравилось то, что происходило между ней и Кайлом, нравился их маленький замкнутый друг на друга мирок. Да и сам он сказал, что все зависит только от нее. А значит…

Она ожидала, что Кайл обрадуется, узнав о ее намерениях, и не прогадала. Но вот чего Эмили точно не могла предугадать, так это что вместо того, чтобы отправиться к машине, он протянет ей ключи от пикапа.

– Съезди к Бренде. А я пока проведаю конный клуб. Надо убедиться, что декораторы Уэйд еще не разобрали по частям мой административный корпус.

Эмили опешила.

– Подожди-подожди. Одна? С чего ты решил, что я вожу машину?

– Все водят. – Кайл пожал плечами. – Я видел твои водительские права.

– Да, но это не значит, что я хочу садиться за руль.

– Почему нет?

Она рассердилась, хоть и не подала вида.

«Все же было так идеально! Зачем Кайлу вдруг понадобилось портить прекрасно начавшийся день?»

После смерти Джастина Эмили несколько месяцев избегала машин. Не ездила в такси, отказывалась от предложений Роберта подбросить ее до галереи или офиса. Позже страх притупился, но за руль она с тех пор не садилась. Ей и до трагедии не слишком нравилось водить машину. Что уж говорить теперь…

В целом Эмили не видела в этом проблемы. Но вопрос Кайла выбил ее из колеи.

Вдох.

Выдох.

– Слушай… – Она постаралась придать голосу прежнюю безмятежность. – Если тебе неудобно, нет проблем. Можем отложить поездку и вместе пройтись до площадки к декораторам Лиз. Пожалуй, я в состоянии некоторое время прожить и без белил.

– Мне удобно, – разбил ее надежды Кайл. – Если волнуешься, я готов подстраховать тебя. Но как по мне, переживать не о чем. Сегодня отличная погода. Будний день, дороги в Гленвуде свободны.

– А если я не хочу? – Голос все же предательски сорвался. – Если я не готова?

Кайл шагнул к ней, опустил ладонь на плечо.

– Я не хочу давить на тебя, Эмили Грин. Но если ты действительно хочешь остаться здесь, для меня важно, чтобы ты чувствовала себя свободно. Могла приехать и уехать, когда вздумается. Не ограничивала себя четырьмя стенами.

– У меня есть ты.

– Я не всегда смогу быть рядом, чтобы отвезти тебя в Гленвуд по первой твоей просьбе.

– Мы же на ферме, – усмехнулась она. – Если ты будешь занят, я всегда могу взять из конюшни лошадь.

Кайл шутку не поддержал. Ключи опустились на столик перед Эмили.

– Выбор за тобой. Если считаешь, что действительно не готова, я отвезу тебя. Или можешь рискнуть. Я подстрахую. Но, если честно, я уверен, что ты справишься.

Ей потребовалось несколько долгих секунд, чтобы решиться.

– Хорошо, – наконец сказала она. – Давай попробуем.

* * *

Когда они добрались до дома Бренды, у Эмили уже перестали дрожать руки. Самой тяжелой оказалась первая миля по асфальтированной дороге, проложенной от фермы до региональной трассы. Несмотря на то, что за это время навстречу им попалась всего пара машин – маленький цветочный фургон с украшениями для свадьбы и седан одного из работников – Эмили жутко нервничала. Она путалась в педалях, беззвучно ругалась, сжимала зубы и злилась на всех и вся. Кайл, верный своему слову, терпеливо ждал, пока пройдет буря, не вмешавшись даже тогда, когда пикап чуть не съехал в колею. И понемногу Эмили успокоилась. К моменту выезда на трассу она уже держалась уверенно, а под конец и вовсе расслабилась.

Кайл был прав. Не так уж это и страшно.

Увидев племянницу за рулем, Бренда обрадовалась.

– Так-так… – Дождавшись, когда они выйдут из машины, тетя обняла Эмили за плечи, увлекая в дом. – Пойдем-ка на кухню. Расскажешь мне, как там ваш пленэр. А ты, – повернулась она к Кайлу, – не подслушивай. Иди лучше картины посмотри, хочешь же, я знаю.

Кайл бросил на Эмили вопросительный взгляд, молчаливо спрашивая разрешения. Видеть это было приятно – особенно на контрасте с наглой бесцеремонностью Саймона. И еще больше ей нравился искренний интерес, который она читала в его глазах. Кайлу действительно хотелось увидеть ее картины.

Наверное, не меньше, чем ей – показать их ему.

– Поднимись ко мне. В моей комнате все, что я рисовала в этот приезд.

– Спасибо.

Кайл ушел, и вниманием Эмили целиком завладела Бренда. Они немного посплетничали, готовя лимонад. Эмили хотелось поделиться своим счастьем, а тетя оказалась очень благодарной слушательницей, хоть от ее шуточек временами и хотелось провалиться сквозь землю.

Они успели выпить по стакану лимонада и обсудить произошедшие с ней изменения, когда Эмили вдруг осознала, что в доме подозрительно тихо. Кайл не спустился к ним, несмотря на то, что Бренда пару раз позвала его. Чувствуя смутное беспокойство, Эмили поднялась к себе.

Кайл был там. Замер перед холстом, не сводя взгляда с изображения.

Эмили смутилась.

– Ну… как?

Она помнила, что за картину оставила на мольберте. Это был один из ее Кайлов, сидящий вполоборота к зрителю. Эмили набросала крупными густыми штрихами часть грудной клетки, шею и краешек подбородка, покрытого щетиной, сосредоточив свое внимание на плече, которое выписала со всей тщательностью, на какую только была способна. Работая над этюдом, она думала о том, как хорошо, когда рядом есть кто-то, на кого можно опереться. И пыталась передать цветом и формой надежность и основательность, которые излучал Кайл.

И вот теперь оригинал стоял перед копией с совершенно нечитаемым каменным лицом.

– Ты… рисовала меня?

Эмили хихикнула, как девчонка, вспомнив свой творческий порыв после похода.

– Ну да… Ты такой… знаешь, тобой невозможно не вдохновиться.

Взгляд Кайла стал еще тверже. И Эмили растерялась. Она чувствовала, что что-то не так, но никак не могла понять, что именно.

Это… сбивало с толку.

– Тебе не нравится? – чуточку нервно поинтересовалась она. – Не хочешь, чтобы я тебя рисовала? Надо было спросить, я понимаю, но я это для себя, не для выставок. Я бы не стала размещать эти работы без твоего разрешения. Кайл… Что? Что не так? Тебе совсем не нравится?

– Это не я.

Эмили недоуменно моргнула.

– Ну как же… Ты, конечно. Кто же еще?.. Вот, смотри… – Она шагнула к нему, скользнула пальцами от плеча до локтя, сравнивая натуру с изображением на холсте. Все было точно. У нее была прекрасная память на детали.

Вот только почему тогда Кайл был так напряжен, что казалось, будто она трогала безжизненный камень?

– Пришлось, конечно, кое-что додумать. – Эмили усмехнулась, попытавшись перевести все в шутку. – Тогда я еще не видела тебя без футболки…

– Это не я.

Он закатал рукав, демонстрируя ей покрытую шрамами загорелую руку.

– Это я.

Она опять ничего не понимала.

– Это тоже ты. Такой, каким я хочу, чтобы ты был. Каким я тебя вижу.

– В таком случае, таким, как ты хочешь, Эмили Грин, я никогда не буду.

– Но…

– Ты спрашивала о моих шрамах, – жестким, отрывистым тоном проговорил он. – Хочешь знать правду? В ней нет ничего красивого. Это не как в кино.

– Я понимаю…

– Едва ли… – В его усмешке не было ни капли прежней теплоты.

Эмили тяжело сглотнула.

– Я знаю, что ты ушел служить после смерти Нейта.

– Да. Я думал, что раз не смог спасти брата, возможно, смогу спасти кого-то еще. Знаешь, как пишут на листовках? Я надеялся обрести смысл… – Он скривился. – Что ж, не вышло. Куда бы я ни бежал, мое горе следовало за мной. И хуже того – в Ираке, в Афганистане я видел смерть, следующую по пятам за каждым. Меня это сломало еще больше. Мне стало все равно.

Он отвернулся к окну.

– Я думал, если погибну я, но выживут другие, будет лучше. Поэтому… я не очень себя берег. А потом…

На несколько секунд в комнате повисло молчание.

– А потом, – неумолимо продолжил Кайл, – одна миссия свела нас с Брэдли. Он был моим сослуживцем… совсем мальчишка, только-только прошедший военную подготовку. Мы как-то разговорились. Он сказал, что восхищается мной, хочет стать таким же героем. А я ответил, что быть мной – это худшее, что только можно представить. Он был разочарован. Он мечтал о славе. Насмотрелся фильмов и верил, что совершает за тысячу миль от дома какой-то великий подвиг. Хотел получить медаль. Вернуться в свой городок как герой. На следующий день мы попали в засаду. Никто… не выжил. Кроме меня. А ведь из нас двоих… из всех в отряде… именно Брэдли… Брэдли так хотел жить…

Эмили замерла, придавленная черной тяжестью его откровений. Хотелось что-то сказать, но слов не было. Сердце болело – за Кайла, за незнакомого Брэдли, встретить которого теперь никогда не удастся, за всех, чьим желаниям не суждено было сбыться.

Она уже почти решилась сделать шаг навстречу, когда Кайл заговорил вновь.

– Я понял, что пошел неправильным путем. Нельзя найти смысл жизни там, где нет ничего, кроме насилия. Нужно не разрушать, а создавать. Я уволился со службы, вернулся в Гленвуд. Жаль, что уже слишком поздно, чтобы еще раз увидеть родителей.

– Кайл… – Ее голос дрогнул. – Мне так жаль…

– После похорон, – словно не слыша, продолжил он, – я долго смотрел на твою картину. Ту, что висит у нас в холле. Смотрел и думал об исцеляющей силе природы. Тогда я решил остаться здесь. Восстановить все, что разрушилось после смерти Нейта. Вернуть на ферму лошадей, детский смех. Все это удивительным образом меняло меня. Простая, тихая жизнь.

Он повернулся, заглянув Эмили в глаза.

– Смерть близкого оставляет на нас шрамы, которых не всегда видны глазу. Они не исчезают, не перестают болеть. Но со временем в душе становится спокойнее. Я потратил много времени, чтобы принять нового себя. Того, кем я стал после смерти Нейта, после службы, после смерти родителей. Я не этот… пластиковый Кен, которого ты рисуешь. Я человек, в котором есть и навсегда останется тьма.

– Но ведь можно же…

Он качнул головой, не дав ей закончить.

– Ты идеализируешь меня. И это плохо кончится. Я принял то, что случилось со мной, принял то, что произошло в моей жизни. Мне приходится прилагать усилия, чтобы держать тьму внутри под контролем. Не вовлекаться в конфликты. Не возвращаться к тому состоянию, в которое я погрузился после смерти Нейта. Я не смогу быть… – Он кивнул на картину. – Я никогда не смогу быть таким.

В солнечном свете, так контрастировавшем с историей, которую рассказывал Кайл, белые шрамы на его загорелой коже стали еще более заметны. Эмили не могла не сравнивать свою картину с оригиналом и теперь особенно четко видела разницу. Это действительно был не Кайл. Ее Кайл, быть может. Но точно не тот живой человек с внутренней тьмой и настоящей болью, который стоял сейчас перед ней.

Эмили сглотнула подступивший к горлу горький ком.

– Я готова любить тебя любым. Кайл…

Она потянулась к нему. Все внутри разрывалось от отчаянного желания прикоснуться, вновь ощутить под пальцами тепло его кожи, твердость мышц. Но Кайл – тот самый Кайл, который еще недавно так охотно откликался на ее ласки – отстранился. Лишь взгляд, пронзительный и глубокий, связывал их последней незримой нитью.

– Я люблю тебя. – В оглушительной тишине эти слова прозвучали как приговор. – Возможно, я любил тебя еще тогда, когда ты в заляпанной футболке и шортах собирала землянику на нашем склоне. Но принять эти отношения, полные твоих заблуждений, я не могу. Ты не видишь меня настоящим. Это опасно для меня, и это опасно для тебя.

– Что? Что опасно?

– Продолжать заблуждаться. Такого дуба… – Он указал на незаконченный пейзаж, стоявший в углу комнаты. – Уже нет. Такого меня… – Еще один кивок. – Тоже. Только приняв реальность такой, какая она есть, пусть даже в чем-то она кажется безрадостной и болезненной, можно двигаться дальше. И ты к этому не готова.

– Да с чего ты взял? – Ей хотелось броситься на него с кулаками или сбежать как можно дальше. Что угодно, лишь бы не слышать этих безжалостных жестоких слов.

«Не готова…»

Кайл, не сводивший с нее взгляда, печально улыбнулся.

– Это были прекрасные несколько дней. Лучшие. Я мечтал о них всю жизнь. Но это не может продолжаться.

– Почему? – Она всхлипнула и только тогда осознала, что плачет. – Потому что я не нарисовала твои шрамы? Я ведь даже не знала… Подожди! – Она бросилась к ящику со старыми красками, едва не перевернув мольберт, и загрохотала тюбиками в поисках белил и тонкой кисточки. – Я сейчас. Боже… Всего лишь несколько штрихов… Я все исправлю…

Слезы застилали глаза, руки дрожали. Она почти ничего не видела, но все равно продолжала искать, движимая отчаянной надеждой, что еще не поздно…

«Если она постарается… Не может быть, чтобы это был конец… Не может…»

Руки Кайла легли на ее предплечья, останавливая беспорядочные метания.

– Перестань. Не нужно.

– Но…

Горький всхлип вырвался из ее груди. Эмили развернулась в руках Кайла, уткнулась лицом в его футболку, вцепилась в ткань скрюченными пальцами. Знакомый, привычный жест… но почему-то сейчас ей казалось, будто она обнимает статую, а Кайл – настоящий Кайл – где-то бесконечно далеко.

– Дело не в картинах. Просто ты еще не готова двигаться дальше, – донесся до нее его отстраненный голос. – Ты хочешь окружить себя идеальной ложью, ищешь утешение в ней. Но его там нет… – Он вздохнул. Его пальцы чуть сжались, и это был единственный знак, что рядом с ней был живой человек. – Прости, но я не могу быть частью твоего идеального мира. Потому что я не идеален.

– Я понимаю… Понимаю… – сдавленно забормотала она, прижимаясь к нему еще теснее. – Я… дай мне немного времени. Я постараюсь… перестать…

– Я не хочу тебя торопить. Горе – это то, что каждый проживает в своем темпе. И вынуждать тебя двигаться быстрее, чем ты готова, неправильно.

Эмили замотала головой, не желая этого слышать.

– Я… пожалуйста…

Он осторожно отцепил от одежды ее руки и отступил назад. И как бы Эмили ни хотелось снова обнять его, прижаться и никогда не отпускать, она не смогла пошевелиться.

– Я люблю тебя, – тихо произнес Кайл, стоя на пороге. – Люблю. Но так будет лучше.

Дверь захлопнулась. Тяжело заскрипели под ногами ступеньки.

Эмили уже ничего не слышала.

* * *

Крик зародился в груди, отчаянный и страшный.

Руки сжались в кулаки, ломая кисточку, так и оставшуюся в пальцах. Эмили с яростью отшвырнула ее – предательскую мелочь, из-за которой разрушилось ее хрупкое счастье. Этого ей показалось мало. За кистью с мольберта полетел ненавистный лживый этюд, а за ним еще один, и еще. Краски, кисти, палитры.

«Долой все! Все это ложь, ложь, ложь!»

Она остановилась лишь когда сорвала горло и полностью выбилась из сил. Комната, которую они с дядей Эваном когда-то выстроили с такой любовью, оказалась полностью разгромлена. На досках обшивки красовались сколы и разноцветные подтеки, подрамники треснули, холсты лежали смятыми разорванными тряпками.

Но это было не сравнить с хаосом в душе. Кайл ушел, оставив внутри такие же руины.

«Ушел навсегда».

Потому что она оказалась не готова принять того единственного человека, который принимал и понимал ее саму.

«Почему? Почему все так не вовремя? Почему мы нашли друг друга так поздно?»

По щекам вновь покатились слезы, хотя Эмили думала, что уже выплакала их все. Горестно всхлипнув, она свернулась калачиком посреди хаоса. Хотелось уснуть и больше никогда не просыпаться, но тьма, затопившая душу, не была столь милосердной.

«Почему? Почему?..»

Все, что она подавляла в себе эти долгие полтора года, вырывалось наружу, заставляя Эмили захлебываться всхлипами. Поселившаяся после смерти Джастина чернота затопила ее изнутри. Она так отчаянно отказывалась видеть и принимать ее, цепляясь за ускользающий образ прежней, светлой Эмили, но больше не могла закрывать глаза на очевидное.

Света в ней почти не осталось.

Была лишь боль – уродливая и безграничная.

Дверь в комнату приоткрылась. Как сквозь туман Эмили увидела снизу вверх испуганное лицо Бренды.

Не желая встречаться с ней взглядом, она отвернулась.

– Оставь меня одну…

Тетя кашлянула, но подойти не решилась.

– Я буду внизу, – неловко проговорила она. – Если тебе вдруг что-то нужно…

– Нет.

Бренда ушла.

Эмили криво усмехнулась сквозь слезы. Удивительно, как тетя еще не вызвала ей скорую. Истерики, слезы, панические атаки, бездумный побег в лес. И вот теперь – погром в комнате. Ужас, да и только.

Но она ничего не могла с собой поделать. В тот момент, когда ей показалось, что она выбирается из черной ямы, в которую превратилась ее жизнь, Эмили сорвалась еще ниже.

«Одна… Опять…»

* * *

Когда она немного пришла в себя, вынырнув из мутного забытья, на Гленвуд опустились сумерки. За окном темнело ясное небо, сквозь синеву постепенно проступали первые звезды.

Внутри была такая же чернота – только густая, непроглядная.

Эмили сидела на полу в полном опустошении. Сил не было ни на что. Она казалась себе жертвой кораблекрушения – вокруг щепки, рваные куски ткани и какие-то вещи, а в голове звенящая пустота, от которой мутило, как от качки.

Хотелось ли ей выгребать к спасительному берегу?

Так и не найдя ответа, она застыла, прижав колени к груди, посреди обломков собственной жизни. Взгляд отрешенно уперся в прямоугольник окна с яркими точками разгорающихся звезд. Они напомнили ей светлячков в лесу, а те, в свою очередь, вернули мыслями к Кайлу.

Думать о Кайле было больно.

Эмили зажмурилась и медленно откинулась на пол. Запрокинула голову, чтобы даже краем взгляда не видеть сверкающее небо. Раскинула руки. Вдохнула. Выдохнула. Возвращаться в реальность не хотелось – какая, в сущности, разница, если чернота была одинаковой внутри и снаружи? Но она все же открыла глаза.

И вдруг увидела то, что никак не ожидала.

В углу комнаты спрятался от ее шторма позабытый холст, который она еще в первый вечер в Гленвуде щедро закрасила черной краской. Эмили невесело усмехнулась. Сложно было представить картину, которая лучше отражала бы ее нынешнее состояние, чем этот испорченный этюд.

Хотя… испорченный ли?

Что-то привлекло ее внимание, заставив развернуться и сесть, вглядываясь в небрежные мазки газовой сажи. Под густым слоем краски едва различимо проступали очертания домов, озера и старого причала – тот самый дождливый пейзаж, который она пыталась нарисовать, вспоминая счастливые дни детства.

Сердце дрогнуло.

Свет во тьме.

Не об этом ли пытался сказать ей Кайл? Не это ли она сама видела в нем?

«Без тьмы невозможен свет, – не уставал повторять им профессор на курсе теории цвета. – Без света не будет тьмы. Картина есть комбинация одного и другого».

Эмили это знала. Но и не думала, что это может быть верно для людей и их природы. Она так боялась собственной тьмы, так старалась отгородиться от нее – задвинуть в угол, спрятать за яркими пятнами, – что не заметила под ней проблесков света.

Искреннюю радость от общения с подругами.

Ощущение спокойствия и умиротворения, которое Эмили испытывала в своей старой детской.

Заботу Бренды.

Теплоту жителей Гленвуда, принявших ее в свое тесное сообщество.

И любовь. Да, любовь. Она едва не упустила ее, щедро плеснув в разгорающийся костер чувств топлива нездоровой привязанности, и едва не сожгла себя в этом пламени. Но теперь огонь горел тихо, ровно.

«Еще не поздно было все исправить. Не белыми полосами шрамов по нарисованному этюду, а иначе. Правильно. По-настоящему».

Ей не суждено было стать прежней Эмили Грин, еще не пережившей опустошающей потери. Но это не значило, что она не сможет больше светить. Не солнце, но светлячок. Маленькая искорка во мраке.

Что ж, если это и имел в виду Кайл, то она, Эмили, готова сделать первый крошечный шаг.

Кое-как она поднялась на ноги, поставила покосившийся мольберт и закрепила на нем холст, который даже в мыслях больше не могла называть «испорченным». Желтая краска отыскалась на удивление легко. Как и палитра. И не сломанная тонкая кисточка.

Закусив губу, Эмили осторожно оставила на черноте первую яркую точку.

А затем еще одну.

И еще.

И еще.

Россыпь огней засияла, разгоняя мрак, поглотивший дождливый Гленвуд. А на Эмили впервые за этот жуткий, безумный день снизошло спокойствие. Теперь она знала, о чем и как хочет говорить в своих картинах.

Об исцелении.

О возрождении.

О том, что если принять в себе и свет, и тьму – и красоту, и шрамы, – то можно будет двигаться дальше.

Удовлетворенно улыбнувшись, она посмотрела на светившиеся в полумраке точки. Звезды, подглядывавшие за ней сквозь прямоугольник окна, радостно подмигнули в ответ.

– Как светлячки в ночи, – прошептала Эмили, откладывая кисточку. – Как светлячки.