Под выжидающим взглядом Лиз она написала Саймону, что согласна пойти на свидание. И почти сразу выбросила это из головы, закрутившись с другими заботами, пока Блэкуотер сам не напомнил о себе.

В тот день Эмили работала над новой картиной. Она не раз возвращалась к теме «Сотворения» в своем творчестве, то уделяя особое внимание коре дуба, в которой осторожно прорисовывала образы и лица американской истории, то устремляя взгляд в самое небо, яркими пятнами просвечивавшее сквозь ажурный зеленый купол. Но сегодня она воспроизводила свой главный шедевр вплоть до ракурса и деталей – таким, каким сохранила его ее память.

Взять дуб, еще не искалеченный жутким штормом, и поместить на холм, покрытый свежей травой. Это ли не магия, на которую способно только воображение художника – стереть трагедию, как будто ее и не было?

Обугленный ствол, упрямо проглядывавший через нарочито яркие слои краски, Эмили старалась не замечать.

В таком, немного яростном и увлеченном сосредоточении, ее и застала Бренда, постучавшая в дверь.

– Извини, что отвлекаю, дорогая. Но там этот пришел.

Эмили чуть не выронила кисточку.

– Господи, Саймон! Я совсем забыла…

Она бросила на себя взгляд в зеркало, встроенное в дверцу шкафа. Вся в краске, в домашней футболке и свободных спортивных штанах, волосы забраны в небрежный пучок с воткнутым карандашом. Сразу видно, что ни к какому свиданию она не готовилась.

Отложив палитру и кисти, Эмили метнулась в душ.

– Скажи Саймону, что я быстро.

– Ничего, подождет, – безжалостно отрезала Бренда. – Покажу ему пока твои картины. Те, что на первом этаже. Под моим неусыпным присмотром.

На всякий случай Эмили прихватила из комнаты вещи. И не зря, потому что что-то в тетином плане очевидно пошло не так. Саймон опять обнаружился в ее комнате перед мольбертом с недописанным дубом.

– Извини, что вмешиваюсь в творческий процесс, но тебе не кажется, что это вторично?

Эмили скрестила на груди руки.

– Да.

– Что «да»? Ты согласна?

– Да. Ты вмешиваешься в творческий процесс.

– Просто высказал свое мнение. – Саймон пожал плечами. – Критикам такое не нравится. Хотя коллекционеры оценят. Можно сказать, новое прочтение старого сюжета. «Сотворение. Новый завет».

Он усмехнулся, явно довольный собственной шуткой.

– В любом случае, рад, что ты уходишь от этого. – Он кивнул на стоявшие в углу темные холсты.

Эмили не прятала их, но старалась лишний раз не привлекать внимания к соседству черноты и ярких красок. Они появлялись будто сами собой, выплескивались из нее, выбивая из хрупкого состояния душевного покоя. К счастью, у нее хватало сил рисовать и хорошие, правильные работы.

– Спасибо, – без особого энтузиазма ответила она Саймону. – Это еще не закончено.

– Уверен, выйдет прекрасно. Ты готова?

Его взгляд скользнул по ее волосам, которые она просто подсушила и оставила распущенными, и лаконичному однотонному платью. На лице мелькнула тень сомнения. Тем более что сам Саймон выглядел соответственно событию. Брендовый светлый пиджак, брюки, рубашка с галстуком яркой модной расцветки. Эмили рядом с ним смотрелась простушкой. Но переодеваться – или хотя бы переживать по этому поводу – она не собиралась.

– Да. Поехали.

* * *

Александрия, расположенная в семнадцати милях к северу от Гленвуда, была ближайшим крупным городом в окрестностях и могла похвастаться десятком разнообразных баров и ресторанов, двумя крупными сетевыми супермаркетами и собственной винодельней. При последней работал рыбный ресторан, и именно туда, начитавшись колонок ресторанных критиков, и повез Эмили Саймон.

Надо признать, место и вправду выглядело роскошно. Открытая веранда выходила к небольшому водоему, вокруг зеленели виноградники и пахло цветами. Судя по количеству машин и вывеске об отсутствии свободных столиков, ресторан пользовался популярностью.

– «Мареско» открыли всего год назад, а он уже заработал отличную репутацию среди ценителей средиземноморской кухни. Пишут, что их шеф – коренной итальянец. – Саймон показал Эмили открытый на смартфоне обзор. – Советуют брать судака в сицилийском соусе. Звучит заманчиво. Что скажешь?

Она изобразила улыбку. В конце концов, надо было отдать Саймону должное: он изрядно заморочился, подбирая место для их свидания. Изучил близлежащие рестораны и меню, забронировал столик. Не его вина, что Эмили не слишком хорошо разбиралась в морских деликатесах.

Администратор у входа встретил их вежливой улыбкой.

– Вы бронировали?

– Столик на двоих на фамилию Блэкуотер.

Мужчина сверился с книгой.

– Все верно. Прошу за мной.

Их отвели в середину большого полутемного зала, усадив друг напротив друга. Молоденькая официантка положила перед ними меню.

– Позовите, когда будете готовы сделать заказ.

– Вообще-то мы уже определились, – остановил ее Саймон, прежде чем Эмили успела хотя бы раскрыть папку. – Будьте добры, две порции судака в сицилийском соусе, ваши фирменные запеченные устрицы и два бокала белого вина «Айтаска» урожая трехлетней давности.

– Отличный выбор, – похвалила слегка растерявшаяся от такого напора девушка. – Приятного вечера.

Меню и официантка исчезли. Саймон бросил на Эмили слегка виноватый взгляд.

– Надеюсь, у тебя нет аллергии на морепродукты?

Она коротко качнула головой. Не поздновато ли для подобных вопросов, после того как заказ уже был сделан за двоих?

Первым принесли вино. Саймон придирчиво покрутил бокал, Эмили же просто сделала глоток и осталась вполне довольна. И пока галерист с видом знатока расписывал аромат и букет с нотками груши, айвы, крыжовника и зеленой дыни, она исподволь разглядывала зал, чувствуя себя слегка не в своей тарелке среди блестящих люстр, аквариумов с живыми рыбами и гостей в костюмах и вечерних платьях.

Саймон по-своему интерпретировал ее напряженное молчание.

– Да, это, конечно, не то, к чему ты привыкла в Нью-Йорке.

– Да. – Она фыркнула. – Не еда на вынос из «Севен-Элевен» и обед на скамейке в Центральном парке. Определенно.

Шутку Саймон оценил.

– Ха-ха. Ты прямо как Майк. Он тоже всегда пытается казаться проще, чем есть.

– А как вы познакомились? – спросила Эмили с интересом.

– Мы с Майком? Ходили в одну качалку. В раздевалке разговорились и сошлись на почве общих интересов. Я тогда только переехал в Сиэтл.

– Переехал? А откуда ты?

– Не важно.

– И все-таки? – Эмили не отступала. Эта часть его жизни, не связанная с картинами, спортивными машинами и брендовыми вещами, вызывала у нее искренний интерес.

Саймон долго тянул с ответом, пока не признался с явной неохотой.

– Оклахома.

– Оклахома-Сити?

– Штат Оклахома, – мрачно поправил он, скривившись так, будто был уверен, что Эмили знала список самых бедных штатов и специально задала этот вопрос, чтобы его задеть.

– Правда? Никогда бы не подумала.

– Спасибо. Я много работал, чтобы выбраться из этой дыры.

– Уверена, в Оклахоме много прекрасного.

– Не сказал бы. Сплошь необразованная деревенщина. Из моих одноклассников двое спились, один погиб в пьяной драке и один утонул. А девчонки растолстели и опустились. Все как здесь.

Эмили поморщилась. Слушать пренебрежительные высказывания Саймона о его малой родине и Гленвуде было неприятно.

– Знаешь, у каждого городка Америки есть своя душа. Здесь, например, стоит статуя Большого Оле, главного американского викинга. Местные жители верят, что древние переселенцы из Скандинавии проникли вглубь континента аж до Миннесоты. И это без повозок, без лошадей и подходящих судоходных рек, которые проходили бы через весь материк. Можешь такое представить?

– Оставь эти сказки про удивительную душу маленьких городков для рекламных проспектов, – хохотнул Саймон. – Со мной можно не притворяться. Я знаю, как много нужно работать, чтобы выбраться из той ужасающей дыры, где не повезло родиться. Но если грамотно планировать жизнь и просчитывать каждый свой шаг, все получится.

– Поэтому ты стал арт-агентом?

– Я куратор галереи «Фостер» в Сиэтле. Но у меня есть подходящие компетенции для того, чтобы выступать представителем художника на североамериканском рынке. Как минимум, я достаточно амбициозен, чтобы добиваться того, к чему стремлюсь.

– Рада слышать.

Разговор прервала официантка, которая принесла заказанного судака. Эмили отломила от нежного белого мяса аккуратный кусочек. Но распробовать как следует не успела.

– Кстати о стремлениях. – Саймон, едва прикоснувшийся к своей порции, поспешил вернуться к беседе. – Скажи, какой концепт ты представила «Грей Арт» для сольной выставки? Могу я взглянуть на презентацию?

Эмили растерянно моргнула, сбитая с толку внезапной сменой темы.

– Какой выставки?

– Ой, не притворяйся, пожалуйста. Я же для тебя стараюсь. Не хочешь платить комиссию за мою работу над этим проектом, не плати. Я согласен, что выставка в «Грей Арт» – твоя собственная заслуга. Заключим агентский договор со следующего проекта.

– Я не притворяюсь, – проговорила Эмили сухо. – Я действительно не понимаю, о чем ты.

– Как? – Настал черед Саймона удивляться. – У тебя же весь дом усыпан письмами от «Грей Арт».

– Я их не открывала.

– Что?

И тут Эмили поняла, что царапало ее внутри на протяжении всего разговора.

Нет, если подумать, подозревать она начала еще раньше – тогда, когда Саймон впервые заговорил о выставке после того, как она первый раз застала его в своей спальне.

– Откуда ты знаешь, что внутри? Ты вскрыл мое письмо?

Он слегка смутился – но не настолько, чтобы Эмили поверила в его искреннее раскаяние.

– Оно и было открыто. Уверен, это твоя тетушка постаралась.

– Она не могла. Бренда уважает личное пространство!

– Уважает… – Саймон пренебрежительно фыркнул. – А смысл? Это же к лучшему, что все так вышло. Теперь ты в курсе и еще успеешь подать концепт в срок. – Он посмотрел на Эмили так, как будто это она, а не он, совершила нечто предосудительное. – Вот почему я настаиваю на том, что нам надо работать в паре. Тебе без личного агента и твердой руки вообще никуда…

– Ты вскрыл мое письмо, а теперь читаешь мне нотации? Поверить не могу!

Несколько посетителей за соседними столиками обернулись на ее громкий голос.

Саймон поморщился.

– Тише, пожалуйста, это приличное заведение. Да, возможно, я поторопился, прости. Но я уверен, – без паузы добавил он, – Лейк тоже не упускал возможностей. С твоей пассивностью иначе никак.

– Не надо приплетать сюда Джастина. – Ее голос дрогнул. – Прошу тебя.

Но Саймон и не подумал остановиться.

– Мне кажется, Эмили, – глядя ей в глаза, произнес он. – Ты просто пользуешься смертью Лейка, чтобы оправдывать свою лень и нежелание что-либо делать.

Это было уже слишком. Эмили замерла, крепко сжав вилку. Рот наполнился едкой горечью.

– Что?

– Ну вот опять. – Он разочарованно поджал губы. – Вместо того чтобы принять правду, прячешься в раковине как улитка. А люди типа твоей тети потакают твоей блажи: «Эмили еще не готова, оставь девочку в покое…».

Ей хотелось провалиться под землю, исчезнуть, раствориться в воздухе. Что угодно, лишь бы не находиться сейчас здесь. Не слушать эти отвратительные слова, бьющие прямо в сердце.

О чем она только думала, когда соглашалась на это свидание?

О чем?..

– Ты… ты вообще ничего не знаешь о горе, да?

– Я знаю, что бывает, если упускать шансы, – безжалостно припечатал Саймон. – Год, два – и вот уже весь мир забыл имя художницы Эмили Грин. А из-за чего? Из-за глупости. Из-за того, что ты предпочла лелеять свою потерю вместо того, чтобы двигаться дальше.

– Ты говоришь так, как будто горе можно просто взять и отключить.

– Можно взять себя в руки и перестать им прикрываться.

Чувствуя подступающую панику, Эмили вскочила с места, едва не опрокинув стул.

– Ты! Ничего! Не! Понимаешь!

Сейчас на них уставились уже все.

Саймон недовольно сощурился.

– Эмили!

– Все в порядке? – взволнованно спросила подскочившая на шум официантка.

– Да, – ответил Саймон.

– Нет, – одновременно с ним отрезала Эмили. – Где у вас уборная?

– Вам туда. – Девушка кивнула на отгороженную зону рядом с кухней. – Пойдемте, я провожу.

На негнущихся ногах Эмили проследовала за ней. И уже рядом с женской уборной увидела технический коридор, в конце которого заманчиво светлел прямоугольник открытой двери.

План родился внезапно, и она была не в том состоянии, чтобы искать альтернативные решения.

Ей было плохо. Безумно плохо – почти как в первые черные месяцы после трагедии.

– Извините, – пробормотала она официантке и, прежде чем та успела остановить ее, выбежала прочь.

Не попрощавшись с Саймоном.

Не забрав вещи.

Хотя… какое это имело значение?

* * *

Первый раз приступ паники после смерти Джастина случился с ней в нью-йоркском метро. Роберт попросил ее приехать в офис арт-агентства для решения каких-то вопросов по прошедшей выставке. Эмили хотела отказаться – ей было тяжело заставить себя дойти до соседней комнаты, что уж говорить о противоположном конце города. Но Роб был очень настойчив. Говорил много слов, половину из которых она не слушала: что-то о необходимости личного присутствия, живой подписи и прочих вещах, не имевших никакого значения. И она сдалась.

Офис располагался в часе езды с двумя пересадками. Почти столько же заняла бы дорога на такси, но Эмили физически не могла заставить себя сесть в машину. Так что оставалось только метро. Шумное, грязное, темное, но, увы, не имевшее альтернатив.

Подземку Эмили не любила, и потому постаралась сделать все, чтобы хоть как-то оградить себя от неприятного опыта. Выбрала время, когда должно было быть меньше всего народу, надела свободный плащ, замоталась до носа шарфом, заткнула уши наушниками, отгораживаясь от внешнего мира. Ей казалось, что самым сложным будет заставить себя выйти из дома, а остальное она как-нибудь перетерпит.

Что ж, ошиблась.

Она стояла, держась за поручень, в полупустом вагоне, когда ноздри вдруг пощекотал запах сандала и кедра. Его запах. Кто-то в вагоне пользовался тем же одеколоном, что и Джастин. Родной запах, к которому она так привыкла, которого ей так не хватало.

Сердце ударилось о ребра так сильно, что у Эмили перехватило дыхание. Ей стоило немалых усилий не начать выискивать взглядом человека, чей аромат напомнил о любимом.

Но брешь в мнимом спокойствии была пробита.

Реальность прорывалась сквозь музыку, звучавшую в ушах. Грохот колес. Возмущенный голос пассажирки, которой никак не хотели уступить место. Чей-то смех. Телефонный разговор, монотонный, почти без пауз.

«Да-да, доктор говорит, это всего лишь небольшая инфекция. Откуда? Клифф, чтоб его…»

Запахи сандала, мускуса, немытого тела, уличной еды и подземной сырости забивали нос, мешая дышать. От вспышек света, проносившихся за грязными окнами, разболелась голова.

Эмили попыталась сосредоточиться на игравшей в наушниках музыке – и поняла, что не может. Что-то было не так. В ускорявшемся биении сердца, в нараставшем гуле в ушах…

Скрипнули тормоза – поезд подъехал к станции. Эмили дернулась к дверям. Это была не ее остановка, но она все равно захотела выйти. Подышать, успокоиться…

Слишком медленно. Толпа, ожидавшая посадки, затекла в вагон, оттеснив Эмили от выхода. Прежде чем она спохватилась, двери закрылись. Поезд тронулся.

И тогда…

В первые секунды она подумала, что это из-за толпы в вагоне вдруг стало как-то особенно душно и тесно. Но нет. Это ее, Эмили, бросило в жар. В ушах гудело. Дышать становилось все труднее. Она ощутила, как отчаянно бьется сердце, будто хочет выпрыгнуть из груди, раздробив ребра.

«Пожалуйста, помогите…» – попыталась сказать она, но горло сдавило, и из груди вырвался лишь невнятный писк.

Тело не слушалось. Ей казалось, будто стены вагона сжимаются, сминаются, словно пустая консервная банка.

Слишком плотно, слишком жарко, слишком сильно…

Что-то дернуло ее сзади за шарф. Она вздрогнула, словно получила удар током. Картина вспыхнула в голове: Джастин смеется, поправляя на ней пальто, его руки теплые, несмотря на декабрьский холод.

«Эй, художница, не засыпай!»

Где сейчас эти ловкие пальцы?

В земле.

Холодные.

Неподвижные.

«Нет… Нет… Нет!»

Она отшатнулась, врезавшись в чью-то спину.

– Эй! – визгливый голос ударил по ушам. – Чего творишь? Пьяная, что ли?

Крик пассажирки отозвался болью в висках. Эмили зажмурилась, отступая.

– Осторожнее, мисс!

– Ой!

Голоса, голоса, голоса. Плечи, спины. Чья-то рука, запутавшись в проводе, сорвала наушники с ее головы, заставив Эмили всхлипнуть от обрушившихся на нее звуков – слишком резких, слишком громких. Она заметалась в толпе, ища и не находя выхода. Перед глазами все плыло, картинка распадалась на отдельные мазки, не складывавшиеся в цельную картину.

Джастин показывал ей, как умирает нейросеть: изображение теряет детали, звуки превращаются в белый шум. Это происходило сейчас с ней. Она теряла себя. Распадалась. Взрывалась изнутри.

Наверное, кто-то что-то понял. Едва двери вагона открылись, Эмили буквально вытолкнули вон. Она вывалилась на платформу и еле-еле доползла до скамейки, где скрючилась, оттягивая руками ворот пальто, как будто это могло облегчить доступ воздуху. Она была уверена, что умирает, что ее сердце вот-вот остановится.

Старшая по станции, заметившая явно нездоровую пассажирку, вызвала скорую.

Эмили получила негодующее сообщение от Роберта, огромный счет из больницы, лист с расшифровкой ЭКГ, направление к психиатру и удивительное открытие – когда случается паническая атака, ты искренне веришь, что умираешь. И это нормально.

Если, конечно, в ее жизни хоть что-то еще можно было назвать таковым.

* * *

Ей назначили терапию, которая тоже не входила в страховку, но оказалась крайне полезной. Женщина, почти год проработавшая с Эмили, научила ее правильно дышать, отслеживать свое окружение и фокусироваться на простых вещах – образы, запахи, вкусы, осязание, звуки. Меньше думать о внутренних ощущениях, переключить внимание вовне.

Эмили глубоко дышала и честно пыталась следовать выученным советам специалиста.

Назвать что-то одно, что можно попробовать. Виноград, однозначно, виноград.

Две вещи, запах которых прямо сейчас витает в воздухе. Стриженая трава и… ну, пусть будет липа. До небольшой аллеи было еще далеко, но она могла представить сладковатый запах цветущих деревьев.

Три вещи, которые можно услышать. Крики чаек, плеск воды, шум ветра.

Четыре вещи, которые можно потрогать. Шершавая деревянная скамейка, холодный металл ограды, гладкий камушек, поднятый с дорожки, мягкая шерсть накинутого на плечи кардигана.

Один. Два. Три. Четыре…

На числе «пять» Эмили споткнулась.

Пять – цифра, которую Джастин всегда исправлял в ее чеках, потому что она слишком походила на букву S.

Эмили представила, как Саймон педантично подрисовывал бы четкие палочки к ее округлым цифрам, и едва поборола нахлынувший приступ дурноты. При мысли, что надо вернуться в ресторан хотя бы ради того, чтобы забрать забытую сумку, ее снова замутило.

Она. Просто. Не. Могла.

Вдох.

Выдох.

Заново.

Считать Эмили больше не стала. Поднявшись со скамейки, куда она рухнула, выбившись из сил, она медленно побрела к набережной, пока не увидела впереди пристань. Она привлекла ее внимание, вызвав слабую искру интереса. Эмили свернула с пешеходной дорожки и зашла на причал, наблюдая за парящими в вышине птицами. Закатные лучи окрашивали озеро в бело-розовый цвет, по поверхности скользили рыбацкие лодки. Оставшаяся чуть в стороне липовая аллея распространяла одуряющий сладкий аромат.

Нарисовать бы…

Эта мысль вызвала у нее улыбку. Раз она смогла подумать хоть о чем-то, кроме Саймона, значит, паника отступила. Эмили почувствовала, что может снова дышать без удушающей хватки иррационального страха на горле.

Оторвавшись от парапета, она медленно побрела в город. Телефона и денег у нее при себе не было. Но, может, если она выйдет к шоссе или парковке гипермаркета, удастся заметить машину какого-нибудь гленвудского знакомого и попросить подбросить ее до дома Бренды? Что бы там ни говорил Саймон, у маленьких тесных сообществ были свои плюсы. Например…

Сердце в груди дрогнуло, почувствовав близость кого-то важного даже раньше, чем взгляд зацепился за широкую спину мужчины, вышедшего из дверей маленького хозяйственного магазинчика.

– Кайл!