* * * * *

ЛИЧНЫЙ ПОМОЩНИК ПОЛЯ МОРЕНО такая милая и бодрая, что могла бы быть чирлидершей. Она встречает меня в его офисе в «ПТМ Инвестментс» словами: «Здравствуйте, мистер Карпентер, добро пожаловать в ПТМ. Меня зовут Кэсси. Очень приятно познакомиться». Если бы я дал ей помпоны, она бы, наверное, подпрыгнула и закричала: «Дайте П! Дайте Т!» Я не могу сказать, полностью ли она искренна, но пока мне персонал Морено нравится гораздо больше, чем Кинтаны.

Я многого не знаю о «ПТМ Инвестментс». Например, я не знаю, что означает «Т», и я не знаю, во что они инвестируют. Но я могу выяснить это в другой раз; сейчас моя цель — убедить Поля Морено предотвратить моё убийство.

В следующие пять минут Кэсси сообщает Морено о моём присутствии, принимает два звонка, приносит мне вкусный горячий кофе и проводит меня к Морено. Всё это она делает с улыбкой. Она — анти-Эдна.

Кабинет Морено выполнен в хроме и стали, настолько ультрасовременный, что выглядит так, будто его обставили в течение последних нескольких часов. На его столе только телефон; бумаг и пишущих принадлежностей нигде не видно.

Окно Морено выходит на Ван-Хаутен-стрит в центре Патерсона, и это кажется несообразным, учитывая очевидную дороговизну офисной мебели. Улица не трущоба, но и не тот вид, который заставит «Ритц-Карлтон» скупить прилегающую землю.

Когда я вхожу, Морено стоит за круглым баром, готовя пару напитков. Он тепло мне улыбается.

— Мистер Карпентер, добро пожаловать.

Для офиса безжалостного наркоторговца здесь довольно дружелюбно.

— Спасибо, что приняли меня в столь короткий срок, — говорю я.

Он выходит из-за бара с двумя напитками. Жидкость в них розовая, почти красная.

— Попробуйте один из них, — говорит он.

— Для меня сейчас немного рановато.

— Не для этого. Это сделано из фруктовых деревьев у меня дома. Они скрещены, не похожи ни на что, что вы когда-либо пробовали.

Я беру один и делаю глоток. Меня пронзает током; это один из лучших и самых своеобразных вкусов, которые я когда-либо испытывал.

— Это невероятно, — говорю я и выпиваю остаток бокала.

Он смеётся и направляется обратно к бару, чтобы налить ещё.

— Итак, чем я могу вам помочь? — спрашивает он.

Мы вот-вот перейдём к неприятной части визита; я ненадолго задумываюсь, не подождать ли, пока он даст мне ещё один полный бокал этого отличного сока. Я решаю продолжить.

— Скажите Сесару Кинтане, чтобы он не пытался меня убить.

Думаю, я не слишком сильно его обидел, потому что он протягивает мне напиток, прежде чем ответить.

— Кто такой Сесар Кинтана и почему он хочет вас убить? — спрашивает он.

Он либо играет со мной в игру, либо боится, что на мне «жучок». В любом случае, я должен подыграть.

— Он наркоторговец, имя которого всплыло в связи с делом Кенни Шиллинга. Он прислал эмиссара в мой офис, чтобы предупредить, чтобы я больше не упоминал его.

Я решаю опустить часть о том, что Шиллинг имеет кое-что, что он хочет; Морено, вероятно, очень хорошо осведомлён об этом, но на всякий случай это даёт мне что-то придержать.

— Почему вы рассказываете это мне?

— Потому что он либо ваш партнёр, либо ваш работник, и мне сказали, что вы можете его контролировать.

— Если бы это было правдой, а я вовсе не говорю, что это так, зачем бы я хотел его контролировать? Как бы это было мне выгодно?

— Чтобы ваше собственное имя не попадало в прессу. Плохая реклама, какой бы несправедливой она ни была, вредна для инвестиций. Подумайте о Марте Стюарт.

Я поднимаю свой бокал.

— Хотя вы делаете напиток лучше.

Морено подходит к своему столу, берёт телефон и говорит что-то, что я не могу разобрать. Через пять секунд дверь открывается, и входят двое очень крупных мужчин в костюмах. Я бы предпочёл жизнерадостную Кэсси.

Прежде чем я успеваю среагировать, они хватают меня и прижимают к стене. Один держит меня прижатым, не давая пошевелиться, пока другой обыскивает меня, без сомнения, проверяя на наличие «жучка». Ничего не найдя, они уходят так же быстро, как и пришли. Если была вторичная цель — заставить меня чувствовать себя запуганным и уязвимым, Морено достиг и этого. Физически я в порядке, за исключением того, что моё сердце колотится так сильно, что я не уверен, что смогу его перекричать.

— Мистер Карпентер, вы представляете, насколько вы сократите свою жизнь, угрожая мне?

Я пытаюсь взять себя в руки, не выглядеть таким испуганным, какой я есть.

— Я не намеревался это как угрозу, — говорю я. — Я рассматриваю это как переговоры… сделку.

— Со всей этой шумихой вокруг дела этого футболиста, убийство вас сейчас может привлечь нежелательное внимание к моему бизнесу, но это будет управляемое неудобство.

Мой разум переносится к моему будущему надгробию: «Здесь покоится Энди Карпентер. Он был управляемым неудобством». Я решаю не упоминать образ моего надгробия Морено, опасаясь, что он сделает его реальностью.

— Подумайте, насколько это было бы неудобно для меня, — говорю я.

Он улыбается.

— Это не моя забота. Сесар Кинтана — не тот, кого легко контролировать. Особенно после вчерашнего конфуза в вашем офисе.

Я отвечаю улыбкой, что трудно, так как мои губы трясутся вместе со всем остальным.

— Может быть, вы сможете договориться с ним. Как один бизнесмен с другим.

Он качает головой, как будто я просто не понимаю, но я решаю надавить.

— Послушайте, после всего этого полиция будет знать, где искать, если со мной что-нибудь случится. Они придут прямо за Кинтаной и за вами. Вероятно, вы могли бы справиться, но, возможно, и нет. Я просто предполагаю, что не стоит рисковать, чтобы выяснять это.

Он на мгновение задумывается, как будто решая, что делать. Я подозреваю, что независимо от того, какое решение он собирается объявить, он принял его ещё до того, как я вошёл в его офис.

— Я бы настоятельно рекомендовал вам выполнить свою часть сделки, — говорит он.

— Значит, у нас сделка? — Я решаю быть конкретным. — Вы отзываете Кинтану, а я оставляю ваше имя в покое.

Он кивает.

— У нас сделка.

Я с надеждой смотрю на бар.

— Давайте выпьем за это.

Он качает головой.

— Не думаю. До свидания, мистер Карпентер.

Моя следующая остановка — здание суда, где состоится слушание перед судьёй, недавно назначенным на это дело, Генри Харрисоном. Судье Харрисону шестьдесят два года, у него внушительное резюме. Он был полковником морской пехоты, героем Вьетнама с «Серебряной звездой». Он ушёл из армии в возрасте сорока пяти лет, поступил в юридическую школу Сетон-Холл, пять лет проработал прокурором и в конце концов стал судьёй высшего суда. Наши биографии довольно похожи, за исключением того, что он всю свою жизнь посвятил служению обществу, тогда как я всю свою жизнь прожил в нём.

Хотя назначение судей считается случайным, я предполагаю, что судья Харрисон был выбран специально. Его биография хорошо известна, и он пользуется большим уважением общественности, что поможет, когда его решения неизбежно будут подвергаться тщательной проверке. Он также твёрд и решителен на судейском месте, хорошо подготовлен, чтобы справиться с любым дерьмом, которое мы с Диланом попытаемся на него вылить. Наконец, он приближается к пенсионному возрасту и вряд ли поддастся давлению общественности.

Я в нескольких минутах от здания суда, когда звонит мой мобильный телефон, и голос Винса Сандерса весело приветствует меня:

— Где ты сейчас, предатель хренов?

— Как долго ты будешь держать обиду, Винс?

— Ты шутишь? Я до сих пор ненавижу Джимми Коллинза, парня, который бесил меня в детском саду.

— Где он сейчас? — спрашиваю я, делая вид, что мне интересно.

— Он священник. Управляет столовой и ночлежкой на Нижнем Ист-Сайде Манхэттена. Посвящает свою жизнь помощи больным и бедным… сукин сын.

Я не могу сдержать смех, хотя знаю, что это только поощрит его.

— Что я могу для тебя сделать, Винс?

— Притащи свою задницу сюда. Нам нужно заключить сделку.

— Какую сделку? — спрашиваю я.

— Я даю тебе плохие новости о твоём клиенте до того, как они станут достоянием гласности, а ты обещаешь мне будущие сенсации.

О-о.

— Какие плохие новости?

— Не по мобильному, придурок. Кто угодно может подслушивать.

Я объясняю Винсу, что еду в суд, и мы договариваемся встретиться сегодня вечером в «Чарли». У меня нехорошее предчувствие насчёт этого.

Дилан уже в зале суда, когда я прибываю, но он быстро взглядывает на меня и отворачивается, когда я вхожу. Мы не будем дружелюбными противниками во время этого процесса, и меня это устраивает. Мне нравится провоцировать и раздражать оппонента в надежде подтолкнуть его к ошибке или просчёту. Это часть моего стиля, и его эффективность варьируется в зависимости от оппонента. Дилан уже показал свою восприимчивость к этой стратегии в прошлом, так что я не собираюсь терять это потенциальное преимущество, становясь с ним приятелем.

Я пробираюсь через прессу и переполненную галерею к Кевину, сидящему за столом защиты. Через несколько секунд вводят Кенни Шиллинга. Обычно я люблю поговорить со своими клиентами перед каждым заседанием, чтобы сообщить им, чего ожидать. Сегодня я приехал слишком поздно, чтобы сделать это, что не является трагедией, поскольку это будет не более чем формальностью. Роль Кенни будет заключаться лишь в том, чтобы сидеть и смотреть.

Входит судья Харрисон и немедленно начинает слушание. Он в основном нетерпеливый человек и обычно ведёт заседание так, будто ему нужно успеть на поезд. После того как нас с Диланом представляют как соответствующих адвокатов, Харрисон говорит:

— Говорите, джентльмены.

Дилан удивляет меня, требуя судебного запрета на разглашение информации для всех заинтересованных сторон. Ясно, что он считает статью Карен Спайви и последовавшую за ней шумиху негативом для обвинения. Он хочет, чтобы внимание было сосредоточено на Кенни как на единственном возможном убийце.

— Ваша Честь, защита распространяет в прессе дикие теории, которые могут только загрязнить пул присяжных, — говорит Дилан.

Я разрываюсь. В основном я был бы не против запрета на разглашение информации, поскольку я уже вывел имя Кинтаны в свет, и мне нечего к этому добавить. Я спрашиваю себя, пытаясь убедиться, что я подсознательно не поддерживаю это, чтобы легче было соблюдать мою сделку с Морено. Соблюдение этой сделки имеет дополнительное преимущество в виде сохранения моей жизни.

Я встаю.

— Ваша Честь, прокуратура публично заявляла о виновности моего клиента с момента ареста. Освещение в прессе было подавляюще в пользу обвинения. Мы тоже были бы за запрет на разглашение информации; жаль, что его не ввели раньше.

Дилан наполовину оборачивается в удивлении, не зная, что об этом думать. Я полагаю, он надеялся, что я буду против запрета и что судья Харрисон не захочет его вводить. Это позволило бы Дилану играть роль обиженной стороны, в то же время пользуясь каждой возможностью, чтобы общаться с прессой.

Харрисон вытаскивает его из затруднительного положения.

— Несмотря на кажущееся согласие по этому вопросу обеих сторон, я не готов вынести такой приказ на данный момент. Но я ожидаю, что и прокуратура, и защита, — он смотрит на галерею, — а также средства массовой информации будут вести себя ответственно, иначе я вернусь к этому вопросу.

Харрисон объявляет о своём намерении назначить дату суда, и Дилан предлагает первую неделю ноября. Это было бы быстро для процесса такого масштаба, поэтому Дилан снова удивлён, когда я предлагаю первую неделю сентября. Дилан прав, удивляясь: это прямо из учебника защиты — откладывать как можно дольше. К сожалению, Кенни не посещал этот курс и настоял на своём праве на быстрое судебное разбирательство.

Харрисон тоже удивлён. Он ростом метр девяносто пять, и с его места на судейском возвышении кажется, что он смотрит вниз с горы Олимп.

— Вы уверены в этом, мистер Карпентер? Это всего через шесть недель с сегодняшнего дня.

Я решаю попытаться превратить этот негатив в небольшой плюс.

— Да, Ваша Честь. Мистер Шиллинг хочет пропустить как можно меньше сезона.

Футбольный сезон начинается примерно в то же время, что и процесс, и я хочу, чтобы любые фанаты «Джайентс» среди присяжных остро осознавали свою власть вернуть Кенни на поле.

Харрисон решает несколько мелких «хозяйственных» вопросов, затем отклоняет мою просьбу об освобождении под залог. Я сказал Кенни, что это формальность, что шансов на залог нет, но я всё равно чувствую его разочарование, когда Харрисон отказывает.

Я договариваюсь поговорить с Кенни в маленькой комнате на несколько минут после слушания. Я рассказываю ему о визите Уродливого и его словах о том, что у Кенни есть что-то, принадлежащее Кинтане.

— Чувак, Престон, должно быть, был связан с серьёзными парнями, — с удовольствием замечает Кенни.

Кенни не дурак; он верит, что чем опаснее были сообщники Престона, тем больше шансов, что присяжные поверят, что они его убили.

— У тебя есть что-то от него?

Он качает головой.

— Нет, чувак. Я понятия не имею, о чём они говорят.

Я перестал пытаться читать правдивость заявлений Кенни. Я не способен на это, и это всё равно мне не помогает, поэтому я просто принимаю их за чистую монету.

Я возвращаюсь в офис, чтобы сделать кое-какую бумажную работу, прежде чем идти в «Чарли» слушать о том, какую катастрофу приготовил мне Винс. В офисе один Адам, печатающий на своём ноутбуке. Я чувствую укол вины за то, что забыл пригласить его на сегодняшнее слушание и что в целом я не был так доступен.

— Как дела? — спрашиваю я.

— Отлично, — говорит он со своей характерной энергичностью. — Я работаю над планом. Сегодня я прочитал большую часть расшифровки процесса Миллера.

— Что ты думаешь?

— Ты чертовски хорош. Я не смог бы написать тебя таким хорошим, даже если бы начинал с нуля. К счастью, мне и не нужно.

— Я мог бы показать тебе другие расшифровки, которые не произвели бы на тебя такого сильного впечатления.

— Сомневаюсь, — говорит он.

Этот парень нравится мне всё больше и больше с каждым днём.

Я решаю пригласить его в «Чарли» с Винсом. Он заслуживает некоторого знакомства с внутренней работой дела, и он поклялся хранить тайну, так что, кажется, это не может повредить. Он прыгает от этой возможности. Трудно представить возможность, от которой он бы не прыгал.

Я просматриваю свои сообщения, прежде чем мы уходим, на случай, если кто-то ещё позвонил, чтобы признаться в убийстве Престона. Никакой удачи, и через полчаса мы с Адамом уже в машине по пути в «Чарли».

По дороге Адам говорит:

— Мне нужно создать для тебя арку.

— Арку? Как лодку?

Он качает головой.

— Нет, арку персонажа. Только это и волнует руководителей киностудий. Персонаж должен меняться, развиваться по ходу сценария. Иметь арку.

— Я практически не менялся с одиннадцати лет, — говорю я. — Подожди-ка… я только недавно начал есть грибы. И у меня растёт пара волосков на левом ухе… это новое…

Он смеётся.

— Не думаю, что это сработает.

— Так чем я могу помочь?

— Что, если бы у тебя была болезнь? — спрашивает он.

— Не думаю, что я хочу помогать так сильно.

— Нет, — говорит он. — Что, если я придумаю для тебя болезнь, которая была у тебя во время ведения дела Миллера? Угрожающая жизни, но ты не позволяешь ей остановить себя. Ты борешься за свою жизнь и жизнь Уилли одновременно, глядя в лицо своей собственной смертности и его.

— Как это тебе поможет? — спрашиваю я.

— Это катализатор твоих изменений… твоей арки. Даёт новый взгляд на вещи… что-то в этом роде. Термины нежности встречаются с Анатомией убийства.

— Мне это не нравится, — говорю я. — Но, поскольку труба всё равно отправит весь проект в канализацию, мне всё равно.

Он воспринимает это как согласие.

— Есть какие-нибудь предпочтения? Я имею в виду, по поводу болезни.

Я думаю об этом мгновение; не каждый день можно выбрать недуг, с которым будешь героически бороться.

— Только что-то, что не болит и не передаётся половым путём.

Он кивает.

— Это разумно.