Иви

Вот как мы возвращаемся к нормальной жизни.

Просто… работая по-старому.

И «работая по-старому» включает в себя встречи с утра и до вечера.

Первая неделя самая тяжелая — воспоминания такие свежие. Каждый раз, когда вижу Каллума, я снова погружаюсь в череду образов, где он берет меня на моем столе, владеет моим телом.

Утром я просыпаюсь с мыслью о его улыбке, его смехе, его большом, теплом сердце.

Мысли о нем не покидают меня, витают вокруг меня весь день — о мужчине, которого я хочу.

Я изо всех сил стараюсь оставаться в настоящем моменте с каждым человеком, с которым встречаюсь. Доработка меню, организация коктейлей и подтверждение нашей рекламы.

Ровно через семь дней после душераздирающего, сводящего с ума секса я заканчиваю встречу за завтраком со своим менеджером по продажам Джен, практически похлопав себя по спине за то, что во время встречи подумала о Каллуме всего три раза.

Мой дневной телохранитель, Расс, ждет снаружи офиса Джен. Неуклюжее дерево два метра ростом следует за нами по пятам, когда мы выходим, а затем, когда прощаемся у стола для игры в кости.

— Повеселись на мюзикле в эти выходные. Я знаю, что у Мэдисон будет лучшая среда, которую когда-либо видела ее старшая школа, — говорю я, поскольку семнадцатилетняя дочь Джен в эти выходные играет в «Семейке Аддамс».

— Не могу дождаться. Даже не знаю, кто больше нервничает. Она или я, — с улыбкой отвечает симпатичная брюнетка.

— Я пошлю ей цветы.

Машу рукой, затем иду к лестнице, направляясь в свой офис. Расс идет рядом со мной с наушником, говоря что-то, но я не могу разобрать что.

На одну мимолетную секунду я задаюсь вопросом, а не разговаривает ли он с Каллумом?

Но я стараюсь выбросить из головы мысли о мужчине, которого хочу.

Когда мы подходим к офисам, Расс открывает мне дверь, и я вхожу внутрь.

— Спасибо, Расс.

— Не за что, мисс Кармайкл.

Он весь такой деловой, каким и должен быть телохранитель, наверное.

Я нахожу в моем кабинете Сейдж, Кейт и Рафаэля, которые ожидают меня. Мы с Сейдж двойняшки. Обе блондинки с голубыми глазами, и обе немного выше среднего роста. И достаточно похожи, чтобы некоторые спрашивали, не близнецы ли мы, но настолько разные, что большинство этого не спрашивают.

Кейт машет пальцами в знак приветствия. Она руководит маркетинговой фирмой, с которой у «Экстраваганта» контракт, а также является президентом книжного клуба, в котором мы состоим.

— Привет. Рада видеть вас в перерывах между беллетристикой и мемуарами.

— Да, мы должны продолжать встречаться вот так, — отвечаю я со своей лучшей жизнерадостной улыбкой.

— Я с нетерпением жду начала работы над планированием этого концерта, — говорит Кейт.

— Это будет потрясающе, — вмешивается Рафаэль. Он в команде по организации мероприятий «Экстраваганта».

— Для нас есть работа, — вмешивается Сейдж.

Они сидят на мягком плюшевом диване. Я сажусь в удобное кресло напротив них.

— И это действительно так. Я говорила с менеджером Стоуна, и он хочет сделать шоу ровно через пять недель. Так что мы будет заняты, заняты, заняты.

Следующие тридцать пять дней будут больше похожи на всепоглощающий шторм. Возможно, это и хорошо. Я благодарна и за предоставленную возможность, и за то, что отвлекусь от мыслей о Каллуме.

О его руках на мне.

О его руках на всем моем теле.

О его руках везде.

Сжимающих, поглаживающих, хватающих.

О том, как он подарил мне самый горячий, самый грязный секс в моей жизни, который освободил мой разум, расслабил меня, заставил почувствовать, что все мои желания не были… низменными.

Мои ночные желания всегда казались мне немного неуместными.

Немного слишком неприличными.

Будто со мной может быть что-то не так из-за того, что я пропагандирую роскошь, чувственность и красоту днем, а ночью хочу разврата.

— Земля вызывает Иви. — Сейдж машет рукой со своего места на диване. — Ты там словно отключилась.

Я моргаю, пытаясь сосредоточиться.

— Извините, я на секунду отвлеклась. — Я изо всех сил стараюсь избавиться от мыслей о Каллуме.

В конце концов, я должна быть той женщиной. Той, кем сейчас являюсь. Со-генеральным директором, который представляет великолепные витрины в вестибюле, который любит музыку, искусство, роскошь.

А не той женщиной, которая любит порно, грязь и мускулистых мужчин, которые берут дело в свои руки.

Боже, я смотрю слишком много грязных видео по ночам.

Мой интернет меня слишком хорошо знает.

И я слишком хорошо знаю двухметровых мужчин.

Но прямо сейчас я должна быть публичным лицом, представляющим этот великолепный отель, а не извращенкой на простынях.

— На что конкретное? — немного застенчиво спрашивает моя сестра. — Не заставляй меня использовать мои способности двойняшки к чтению мыслей, чтобы понять это.

— Ты бы хотела, чтобы у тебя были способности к чтению мыслей, — парирую я, молясь, чтобы у нее никогда не развились такие способности — любой, кто мог бы заглянуть в мои мысли, был бы шокирован.

Женщина в «Лабутенах» любит грубость. Любит, когда ей причиняют боль. Любит, когда ее… пачкают.

— Я могу читать тебя, и, держу пари, ты запала на Стоуна, — говорит Сейдж с блеском в глазах.

Я смеюсь, потом кашляю. Если бы она только знала, к кому были все мои чувства, вся моя похоть, хотя, по общему признанию, Стоун эмпирически красив.

— Запала на его музыку, — уточняю я.

— Но ты должна признать, что он порочно красив, — говорит Рафаэль.

— И мега-талантлив, — добавляет Кейт.

— Какой он? — спрашивает Рафаэль, наклоняясь вперед с широко раскрытыми и нетерпеливыми глазами. — Я умираю от желания узнать. Он тот плейбой, за которого его все выдают?

Я обрываю это на корню.

— Не думаю, что мы должны обсуждать, плейбой он или нет. Его личная жизнь именно такая — личная. Но вот, что я вам скажу, — он отличный парень. Замечательный друг. И у него большое сердце, — говорю я. Забавно, ведь я встречалась с ним всего однажды и совсем недолго, но уже тоже чувствую себя защитником Стоуна. В нем была такая ранимость, и это было очень мило.

Что еще более милое, так это то, как Каллум заботится о своем друге. Воспоминания об этом заставляют мое сердце учащенно биться.

Заставляют его бешено колотиться.

Очевидно, это затронуло не только мои самые низменные, темные части, которые затрагивал Каллум, но и что-то нежное внутри меня, желание оберегать. Так всегда бывает? Сексуальное напряжение, но также и эмоциональное, которое, возможно, глубже, чем дружба, глубже, чем отношения просто между близкими доверенными лицами?

Мы прорабатываем список дел, разделяя наши планы на следующие несколько недель.

Когда позже Сейдж и Рафаэль уходят, Кейт немного задерживается.

— Ты в порядке? Ты была так напряженно сосредоточена на прошлой неделе, что стала похожа на машину.

— Занята, занята, занята, — говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало легко.

— Ну, не забывай время от времени расслабляться. И если тебе нужно о чем-нибудь поболтать, ты знаешь, где меня найти.

— Спасибо, Кейт. Я ценю это.

Я благодарна за то, что у меня есть такие хорошие друзья, как Кейт. Друзья, которые понимают меня. Друзья, которые могут сказать, когда мои мысли где-то в другом месте. Я решаю исправиться. Сосредоточиться на этой части моей жизни — дружбе и работе.

— Кстати, я видела, что ты подарила мне очень неприличную книгу.

Она притворно удивляется.

— О, да?

Я смеюсь, закатывая глаза.

— Ага. Она появилась, когда я включила свою электронную книгу прошлой ночью. Как она называется? — Я игриво прикусываю губу. — «Искушение». На обложке была пара туфель. Я прочитала первую главу.

— И?

Я одариваю ее понимающей улыбкой, вспоминая жар, поднимающийся в теле с самой первой страницы.

— Она… поучительная.

— И под «поучительная» ты подразумеваешь, что это будет фантастическое исследование границ извращения и доверия?

— Полагаю, что так.

— Что ж, надеюсь, она доставит тебе прекрасное освобождение, — говорит Кейт, затем поворачивается и уходит.

Я закрываю за ней дверь, оставшись одна в своем кабинете.

Прекрасное освобождение.

Вот на что была похожа моя ночь с Каллумом.

Прекрасное и абсолютное освобождение, и чего бы я только не отдала, чтобы последовать ее совету и снова погрузиться в такое освобождение с ним. Тянувшим меня за волосы, кусающим за плечи. А еще лучше, он мог бы поставить меня на четвереньки, опустить ладонь между лопаток и прижать мое лицо к подушке.

Сказать мне, чтобы я подняла ради него свою задницу.

Боже, я бы так и сделала.

Затем, после того, как он довел бы меня до предела моих желаний, он поднял бы меня на руки, отнес в ванну и погрузился в воду вместе со мной.

Нежно скользил руками по всему моему телу.

Я плюхаюсь на диван, желая все это.

Все до единого.

Все то, что я не могу иметь.

Я беру себя в руки, сосредотачиваюсь на другой части того, кто я есть. Деловая женщина. Та, которая заботится о своих сотрудниках. Поэтому звоню своему любимому флористу и договариваюсь о том, чтобы в эти выходные в школу дочери Джен был отправлен великолепный букет тюльпанов вместе с поздравительной запиской.

Вот. Теперь это я.

* * *

К концу второй недели после эпического секса страстное желание начинает нормализироваться. Но только в том смысле, что хотеть Каллума — все равно, что дышать — и каким-то образом это желание становится частью моей жизни. Когда разговариваю с Каллумом, когда он сопровождает меня на обеды, мероприятия и праздничные сборы средств, которые устраиваю для детской больницы, я иногда представляю, что он не только прикрывает мою спину, но и мужчина рядом со мной.

Я притворяюсь, что люди шепчутся о нас. О, это Иви Кармайкл с тем великолепным мужчиной, который смотрит только на нее.

Я жажду этих сплетен. Потому что это означало бы, что он был моим. Что мы были чем-то большим.

Когда он провожает меня домой, я надеюсь, что тот снова попросит зайти.

Но он никогда этого не делает.

После третьей недели я перестаю притворяться. Но не перестаю думать о нем, когда ночью остаюсь в постели одна. Я хочу, но не могу. Каллум вторгается во все мои ночные сны.

Проблема в том, что мне приходится сдерживать все эти фантазии, когда я вижу его. Мы — «резиновая нить», которая связывает телохранителя и клиента, будто у нас никогда не было никаких других отношений.

В конце долгого дня на четвертой неделе он провожает меня в мой номер. Я снимаю туфли-лодочки в лифте, вздыхая с облегчением.

Усталость берет надо мной верх.

— Становишься немного смелой, да? — спрашивает он, и это — снова поддразнивание — приятно. Я скучала по этому. Так чертовски сильно.

Я смеюсь.

— Ничего такого, чего бы ты не видел раньше.

— И то правда. Хотя, если мне не изменяет память…

Он останавливает себя. Но я знаю, куда он клонит.

— Я не снимала их в ту ночь, — говорю я, заканчивая за него.

Каллум делает резкий вдох, задерживая дыхание, будто раздумывает, говорить ли вообще. Когда он это делает, его голос становится низким, сдержанным.

— Нет, ты оставалась в туфлях, — произносит он, будто ему требуются все силы, чтобы сохранить нейтральный тон. Но вряд ли его можно назвать нейтральным. Я слышу в нем похоть. Грубую и тяжелую.

Я хочу наслаждаться ей. Завернуться в нее. Но ему нужно сделать первый шаг. Он должен сделать шаг навстречу мне.

Мы поднимаемся на мой этаж и идем по коридору, мои туфли у меня в руке. Дверь, кажется, становится больше, словно дразнящее приглашение в другой мир.

В дерзкий, опасный мир, пульсирующий ночными желаниями.

Мир, который я должна избегать.

Мир, который я не могу примирить со своими днями.

Точно так же, как я не знаю, как существовать, желая мужчину, которого вижу каждый день, но не могу иметь.

Дойдя до своей двери, я поворачиваюсь к Каллуму, мое сердце колотится, грудь болит.

— Каллум, — произношу я, отчаянно желая добавить что-то еще, сказать: «Отведи меня сегодня в постель».

— Иви. — Мое имя звучит с хрипотцой, с нуждой.

Мои пальцы дрожат. Мое тело ноет. Я хочу, чтобы он притянул меня к себе, прижался своими бедрами к моим, запустил руки в мои волосы. Хочу, чтобы он бросил меня на кровать, поставил на четвереньки, вошел в меня, кончил на меня.

А затем обнимал всю ночь.

Я делаю вдох, желая стереть все противоречивые образы.

Каллум все еще пялится на мои туфли. Его руки сжаты в кулаки.

— Отличные туфли. — Он смотрит вверх, встречаясь со мной взглядом, его карие радужки мерцают тысячью огней. — Для протокола, ты также была в них последние несколько ночей, когда я оставался дома один, — говорит тот горячим, грязным шепотом, затем поворачивается, чтобы уйти.

Я чуть не стону от разочарования, когда он оставляет меня с этой непристойной мыслью. С образом того, как он дрочит.

Это грязный, чертовски сексуальный образ.

Я захожу внутрь, моя кожа горит, дыхание учащенное. Прислоняюсь к двери, отчаянно желая распахнуть ее и сказать ему, чтобы он тащил свою прекрасную задницу сюда и наклонил меня над кроватью.

Сопротивляться ему не легче.

Это сложнее.

Намного сложнее.