— Madame! Excusez moi madame! Vous êtes madame Véronique?
Вероника вздрагивает. Она идет, погруженная в свои мысли, которые отгораживают ее от всего мира и вьются, как снежинки в стеклянном шаре. У нее в детстве была такая игрушка-сувенир, с елочкой и домиком. Стоило потрясти шар, как лежащий на игрушечной земле снег начинал кружиться, кружиться и постепенно оседал. Ника могла часами играть и смотреть, как невидимый ветер поднимает вьюгу по ее желанию. Вот и сейчас вьюга гудит в ее душе, не прекращаясь уже несколько дней.
Она дочитала тетради. Потом долго сидела, пока ее полностью не накрыла темнота ноябрьского вечера. Когда вдали дернулся тяжелый лифт, натужно потянув вверх кабину, Вероника вздрогнула, испугалась и вскочила. Почти наощупь она сложила тетради в ящик, закрыла его на ключ. Она столько раз проделывала весь этот церемониал, что свет ей давно уже не нужен. Все удалось ловко вернуть и поставить на место. Вероника, немного взлохмаченная, с громко стучащим сердцем, выскочила в коридор, когда у двери началась обычная Луизина возня с зонтом и сумками.
Ей стоило немалого труда сохранять приличествующее обычному вечеру выражение лица. Впрочем, она могла и не стараться. Луиза с первого момента выглядела расстроенной, совершенно не обращала на Веронику внимания. Рассеянно чмокнув будущую невестку в щеку и вручив ей пакет с покупками, она тут же направилась в свой будуар.
Чем дальше уходили в темноту вечера старые тетради, тем меньше Вероника верила в то, что прочитала. Это не могло быть правдой. Она вглядывалась в Луизины движения за ужином, полные автоматизма и лишенные интереса к окружающему миру. В памяти всплыли их знакомство и радость взаимности, откровенности и нежные слова, рассказ мадам об отце с нотой гордости, аккордом славы. Ложь, ложь кругом… Вечер тянулся на редкость молчаливый. Луиза, казалось, ничего не замечала вокруг себя. И Веронике это было на руку.
Она хотела перечитать последнее письмо еще раз. И боялась. Не отвечала на звонки. Ходила по улицам, подставив лицо мелкому противному дождику. Город стал чудовищно провинциальным, обшарпанным, закрытым на тысячи замков. Он отражался в лужах уходящими в глубину веков каменными стенами лабиринта. Подталкиваемая ветром и намокшим мусором, Вероника все время пыталась куда-то дойти, но оказывалось то ли идти некуда, то ли выход находился совершенно не там. Улицы ушедших людей. Вероника слышала их ядовитый шепот и убыстряла шаг.
Так она, изгнав себя из ставшей в одночасье враждебной квартиры в шестом округе, бродила между мостами, между реками, одна из которых женского, а другая почему-то мужского рода. Глядя на освещенную в вечерних разводах неба перспективу, ей казалось, что берег далеко и ей туда не добраться. Дома придвигались к реке, платаны наклонялись и метали в нее листья. «Ты самая умная, да? — чужие подъезды смотрели насмешливо. — Все литературой балуешься? Ну так вспомни, что делают приличные герои в таких случаях! Герои, наступившие в лужу чужой истории, как в собачье дерьмо… Нарисовала себе французское счастье? Захотела его задаром получить? Так не бывает! А бывает очень просто: вот река, вот мост, вот твоя жизнь. Давай. Ты здесь никому не нужна. Нечего было лазить по ящикам и Элюара с его свободой цитировать! Многие знания — многие беды…»
Вероника убыстряла шаг, смахивала прилипшие листья с ботинок, накидывала капюшон. И снова шла, шла, куда глаза глядят. И каждый раз ноги ее приводили обратно, к монументальному дому в пол-улицы, углом разрезающим многолюдный поток серых недоброжелательных прохожих.
Как ей себя вести? И что делать? Она размышляла, вспоминала, сравнивала, сама себе не верила и снова находила доказательства то коварству, то желанию счастья в материнских инстинктах, которым следовала и Луиза. Вероника не находила только одного в этой истории — себя.
Вероника, полная темнотой чужого города и страхом сделать неверный шаг, сидела за столом, прислушиваясь к звукам. Луиза, с кем-то резко поговорив, что бывало с ней последнее время довольно часто, хлопнула дверью и почти вбежала на кухню. Ужин, не оставивший никакого вкусового воспоминания, давно закончился. Вероника собиралась заняться посудой, но каждое движение давалось ей с трудом. И она просто сидела за столом.
— Véro? — мадам будто наткнулась на нее, не ожидая ее здесь увидеть.
«Наверное, пришла за очередной бутылкой вина, — подумала Вероника с неприязнью. — Жаль, я не убралась к себе».
— Что ты тут сидишь одна? И посуда вся как была, так и осталась… Ну да ладно, — она решила быть милой и присела напротив. — Хочешь маленький бокальчик вина? Давай, соглашайся! Эти сотрудники мне все нервы вытрепали… Надо расслабиться. Да к тому же у меня есть чем тебя обрадовать!
Вероника кивнула и встала, чтобы принести бокалы. Ей было сложно говорить с Луизой, как в старые добрые времена. С другой стороны, надо же все уточнить, разобраться во всем, нельзя же верить на слово каким-то письмам и откровениям старого деда, может, уже и маразматика… А даже если все так? Спокойно! У них свои цели, а у нее свои. И они по большей части совпадают. Не бросать же новую жизнь, будущее, эту квартиру, Лион только потому, что розовые мечты оказались не розовыми? Луиза хочет женить на ней своего непутевого — а Вероника теперь точно знала, что с Жан-Пьером что-то не так, — сына. Хорошо, и ведь до недавнего времени эти планы были и ее планами…
В спину дунуло московским холодом, железнодорожным полотном внизу, под насыщенной выхлопами улицей, суетой привокзальной площади, темным одиночеством в пустой квартире, где сейчас живет кто-то чужой. «Ничего, ничего, — Вероника вдруг подумала, что нет ничего страшного в том, что она вычитала в будуаре при тусклом свете ноябрьского неба. — Все равно это мой шанс. Куда возвращаться-то? А Жан-Пьер ведь мне нравится, все же еще нравится, да и дело-то на мази… Зря я, что ли… Потом можно и развестись, если что».
Ее это вдруг позабавило — фарс в Москве с восторгами, «настоящей квартирой москвича», походы по магазинам, комплименты, любовь, а потом обучение ее экономии воды и цивилизованности. Еще неизвестно, кому от кого больше выгоды! Ей бы документы получить, а там…
Луиза за это время извлекла из винного шкафчика бутылку и теперь ее разглядывала на свет, крутя в руках и пристально вчитывась в этикетку с картой Франции.
— Et voilà! — сказала она, оглядываясь в поисках штопора. — Сейчас посидим, поговорим, а то мы с тобой совсем что-то потерялись-растерялись в делах и заботах… Как у тебя дела? Ты много работаешь над переводами? Как твоя подруга поживает? Не развелась еще?
Вероника сглотнула и ощутила мерзкий привкус ржавчины. Она никогда не пробовала ржавчину на вкус, но это была она. Привкус лжи. Ей придется притворяться обычной Вероникой, Véro, будущей невесткой. Невеста без места, то есть без жениха. Она встала, чтобы задернуть шторы. В чуть приоткрытое окно она увидела ворону, которая сидела на витой решетке и смотрела на Веронику черным глазом. Дежавю. Ворона повздрагивала крыльями, склонила голову и, обращаясь к Веронике, произнесла «кар-р-р-р-р-р-р» с таким грассирующим французским «р», что впору было ей аплодировать. «Вот да, кар-р-р-р, и пошло оно все! Знание — сила! Хватит подчиняться чужой воле. У меня есть цель». Вероника с улыбкой и легкой головой вернулась за стол.
Луиза наполнила бокалы и пригласила Веронику жестом присоединиться. «Чин-чин! На здоровье!» — произнесла она по-русски и подмигнула своей визави. Вероника слегка качнула бокал и поднесла ко рту. Нет, сначала полагается вино понюхать, затем покрутить в бокале, всматриваясь в круги, потом снова вдохнуть аромат, который, как говорят знатоки, как раз начнет раскрываться, и только через минуту-другую его можно пригубить. Она выполнила все требования и сделала пару глотков.
— Дорогая, — Луиза сказала почти торжественно, — я подготовила брачный контракт. Ты не забыла, что мы собирались к нотариусу? Я взяла рандеву на послезавтра. Ты рада?
Вероника кивнула. Заставила себя улыбнуться. Представила себя со стороны: растрепанные волосы, которые она постоянно ворошит, когда эмоции скачут, воспаленные глаза, дрожащие руки. Может, все и не так уж плохо? Она теперь, по крайней мере, знает весь расклад. Поиграем, что уж…
— Нет, Луиза, дорогая, я не забыла. А что дальше? И когда вернется Жан-Пьер?
Мадам тоже старалась справиться то ли с недовольствием, то ли с тем напряжением последних дней, даже недель, которые ей явно не давали покоя. Она пыталась быть веселой и такой, как раньше, эпохи их девичьих посиделок. Сейчас Вероника увидела, как мадам постарела. «Времени-то прошло всего ничего, а вот ведь… У нее ведь, похоже, какие-то нешуточные проблемы… Связано ли это со мной и свадьбой? Нет, на работе, вероятно, что-то не так… Ходит серая, смурная, пьет больше обычного…»
Мысли проносились в голове, оставляя привкус уходящей эпохи. Она все больше ощущала себя на сквозняке, снова продуваемая ветрами неизвестности. Ни жалости, ни желания поддержать мадам, ни поспрашивать с сочувствием, а что, собственно, случилось, у Вероники не появилось. Наоборот. Ей стало злорадно. Она прислушалась. Луиза что-то неуверенно блеяла о том, что да, конечно, они сходят через пару недель в мэрию по настоянию Жан-Пьера. А ведь он такой скромный, всем известно, какой он хороший мальчик и как мечтает побыстрее заключить любимую Веронику в свои объятия, уже официально, как жену… В конце концов торжество — обязательное торжество в том потрясающем замке, помнишь, мы ездили? — состоится летом в любом случае, и ведь надо так много подготовить…
— А ты в курсе, что он хочет, чтобы мы жили отдельно?
Веронике захотелось унять эти сказочные рассказы мадам и сделать ей больно.
Луиза застыла с бокалом в руке и с приоткрытым ртом, тонко очерченном почти съеденной губной помадой, на контрастно бледном лице. Нос заострился. Глаза округлились. Картина под названием «шок».
— Как отдельно? — она залепетала плохо управляемыми губами, которые сразу стали сухими. — А эта большая квартира? Наша квартира… Тогда зачем это все? И светильники для деток… Я мечтала… Я думала… Здесь всем места хватит… Он всегда будет рядом…
Вероника разглядывала ее морщинки, которые сбегали глубокими ручьями вниз, к шее. Эта женщина ее выбрала, пригласила, вручила своего сына. Ради наследства? Она вспомнила слова из последнего письма: «Он отдаляется, уходит от тебя, он не любит нашу страну. И вернуть его можно, только если ты наконец посмотришь на ситуацию реально, а не пряча, как страус, голову в песок…»
Как-то так. Но разве возможно, чтобы ее жених не любил Францию, если ему посчастливилось здесь родиться и вырасти? Не все понятно. Что еще он там скрывает? Но ведь не могло быть все неправдой!
— Так когда вернется Жан-Пьер? Мы не знаем этого наверняка? — Вероника сделала вид, что не заметила вылившиеся на стол чувства Луизы. Хотелось взять тряпку и вытереть.