«Типография перешла ко мне. Я хорошо преуспел. Я женился на твоей матери с неплохим наследством. Потом родилась ты, Луиза. Мне нравилось вкладывать деньги в недвижимость. Это позволяло мне чувствовать себя значимым, этаким новым буржуа, который заработал все сам. Я еще знал, что рано или поздно такие вложения и доход позволят не думать о куске хлеба. В памяти оставались мои полуголодные довоенные годы, когда я завидовал друзьям, ощущал на себе их снисходительные взгляды. Может, и не было таких взглядов, может, это совсем и не было правдой, но я ведь тогда так чувствовал! Как я завидовал им, их свободе делать то, что не мог сам. У Поля был даже велосипед! Я жил в их тени, был вынужден бросить школу, чтобы заработать на кусок хлеба. На родителей надежды вообще не было.

Нет, я не снимаю с себя ответственности за то, что я потом совершил, но все равно могу сказать сегодня с полной уверенностью: если человек себя чувствует постоянно униженным и да, видит вокруг, как другим многое достается если не даром, то легко и просто, от него можно ждать чего угодно. И Франция, наша милая страна, то ли боится смотреть правде в глаза, то ли, получается, ей зачем-то нужны все эти слабые людишки. Проще править такими, зависимыми от подачек, чем теми, кто сам всего добивается и громко, открыто спорит. Они ведь требуют и от тебя того же — силы и смелости. И большинству такое не очень комфортно, даже скажу — совсем не по ним. Легче пристукнуть по голове вылезающего, нежели попробовать самому подрасти.

Но ладно, не будем снова о моих размышлениях и недовольстве современным миром. Все старики такие, ворчливые ретрограды. Я достаточно написал о друзьях, честно рассказал и свою историю, которую ты, конечно, найдешь далекой от героической красоты. Все же я надеюсь, что если не поймешь, то по крайней мере не станешь судить своего бедного отца слишком строго. Вам, которым выпало счастье жить в стабильном мире, без потрясений и страшных моментов выбора, осуждать легко. В тебя же я верю. И еще верю в то, что своей любовью и пониманием ты притушишь то пламя ада, которое будет меня жечь. Хотя я сомневаюсь, что ад после смерти, даже если он и существует, окажется бóльшим испытанием, чем мой земной.

Теперь о тебе, дорогая моя. Я был счастлив, когда видел, что ты готова думать о людях, ищешь способы, чтобы облегчить тяжелую жизнь тех, кто бедствует и нуждается в помощи. Так много несправедливости в этом мире! Как много страданий! Когда ты основала свою ассоциацию, я тобой по-настоящему гордился. И даже простил уже тебе то, что университет тогда бросила из-за своего мужа-болтуна. Представляю сейчас, как ты злишься на мои слова, пусть чуть-чуть, но злишься, так ведь? Сводишь брови к переносице, поджимаешь губы? Это у тебя от матери. И такая нежность меня охватывает, дорогая моя дочь, милая Луиза, что слезы текут по моему лицу. Так боязно оставлять тебя одну в этом мире! И ведь он не становится лучше».

* * *

Веронике кажется, что она видит, как тянутся руки отца к дочери, как вытекает из писем, сочится теплой сукровицей его любовь, ушедшая давно в землю, в то самое ледяное ничто. Что чувствовала Луиза, когда читала последние листы? Жалела ли о прошлом, о не сказанных отцу при жизни словах любви? Думала ли со стыдом о каком-нибудь, как у нее, у юной Ники, тяжелом падении двери, за которой ветер юношеского максимализма отсекает оставшееся за спиной, в тисках пустой квартиры, одиночество? В квартире, которая становится слишком велика для старика.

Вероника вспоминает московское жилье, растянутое между внешними крепостными стенами дома, и мать, ограничившую свое существование в последние годы одной комнатой и кухней. Читая письма, запрятанные от посторонних глаз в ящик громоздкого стола, Вероника отгоняет от себя неопрятный страх старости, но понимает, что время ее тоже ведет своими тропами к одиноким вечерам и тоске по несбывшемуся. Ей жаль Луизу, ее отца, чей голос пробивается сквозь прошлое и соединяет его с сегодняшним осенним днем. Ей жаль и себя немного.

* * *

«Извини, если это мое письмо покажется тебе несколько сумбурным. Ведь я хочу поскорее дописать — у меня совсем не остается времени. Я перескакиваю с одного на другое. Но мне столько всего тебе нужно сказать! Надеюсь, ты будешь внимательно читать мои последние слова и запомнишь все то, что я берегу в сердце до самого конца. Главное, что переполняет меня, — это любовь к тебе, внуку и нашей стране, перед которой я в долгу.

Так вот, я женился на твоей матери, нежной, заботливой и тоже раненной горестями войны. И мы хотели, чтобы сын родился — Василием назвать. Basile. Но нет, не получилось. Может, оно и к лучшему: ты самая лучшая дочь на свете! А в мальчике с таким именем я бы видел или хотел бы видеть моего Василия, что неправильно. И его судьба могла бы сложиться трагично. Многие верят в магию имени…

Зато в память о нем, моем герое, я всю жизнь старался помогать Советам, один раз даже съездил туда с делегацией. Я всем сердцем полюбил людей, которые тяжело жили, но оставались добрыми, с такой же распахнутой душой и самоотверженностью, как у Василия. Может, я идеализирую ту непонятную снежную страну, которую даже Наполеон не смог завоевать, но так уж мы устроены — хотим верить, рисовать себе картины счастья, кажущегося издалека вполне возможным, и надеяться. Я передал и тебе эту любовь. Ты даже немного русский язык освоила и научилась жить ради других. Конечно, в первую очередь потому, что у тебя большое сердце! Я, правда, честно тебе скажу, не понимаю уже сейчас, чем ты там в этой ассоциации занимаешься, но верю, что делаешь добро. Уж не подведи меня!

И вот что важное я хочу тебе написать. Я подошел к самому главному. И даже теперь не знаю, с чего начать. Это ведь не свои истории пересказывать. Это о тебе, твоей жизни и твоем сыне.

Волнует меня мой внук. Жан-Пьер отдаляется от нас, теряет то, что мы с тобой получили от наших предков, что готовились передать ему, а потом и его детям. Мне осталось жить совсем немного. И надеюсь на твои добрые воспоминания обо мне, несмотря ни на что.

Ты уже поняла, что на мне огромный грех, который я совершил. И я вижу, что наказание за это пришло не оттуда, откуда я ждал все эти годы. Оно пришло изнутри, из недр нашей семьи и совершенных нами ошибок. Это, знаешь, как говорят, что все проблемы в море начинаются на земле. Так вот, я хочу, чтобы Жан-Пьер остался наследником вековых традиций, которые все же для нас имеют вес. И они должны иметь вес, значение, если мы хотим сохранить нашу цивилизацию. Не «все уничтожить и все разрушить», как вы там кричали в шестьдесят восьмом, а то, что объединяет нас всех от Нормандии до Альп. Хочу, чтобы он остался настоящим французом. Я не знаю, в курсе ли ты, что он ненавидит нашу страну? Его увлечения ушли в сторону от того, что может дать ему свет в жизни. То есть, наверное, он выбрал иной свет, который может поглотить наш.

Тебе все же придется с этим разбираться. Я вижу, что ты не хочешь знать многого, прячешь голову в песок, как страус. Но имей в виду: чем больше прячешь, чем меньше готов называть вещи своими именами, пусть даже неприятными и жестокими, тем больше вероятность, что реальность даст этому страусу как следует по заднице. Так даст, что перья полетят!

Ждать, пока ты очнешься, поймешь, куда уходит твой сын и мой внук, я не намерен. А он может уйти туда, откуда не возвращаются. И тогда позор всегда будут связывать с нашей фамилией. Сочтешь это жестоким решением или самоуправством сумасшедшего старика — дело твое. Наша лионская квартира и вся остальная недвижимость перейдут к вам в полную собственность, ваше наследство, только если Жан-Пьер женится на хорошей девушке. Венчание в церкви. Это мое условие. Не пускай его будущее на самотек! Верни его.

А если он найдет русскую или любую другую славянку, то знай — ты сделаешь мне самый дорогой подарок, пусть и после моей смерти. Кстати, разобраться ей, новой во Франции, будет сложнее, чем местной девушке. И благодарности ты от нее больше получишь. Будет тебе как дочь. Они ведь там, в России или других частях бывшего СССР, не слишком избалованные, работящие, с уважением, не сильно эмансипированные, не такие, как у нас тут, с кольцом в носу и пупке. Они ведь там и Францию любят такой, какой уже ее и нет.

Если же он, отступник, и тут умудрится сделать по-своему, откажется от моей последней воли, если и правда поздно мы с тобой засуетились, то ничего ему не оставлю. Знаю, знаю, за что мне это все. И прекрасно знаю, почему я после войны ни разу не был на мессе, не говоря уже о разных исповедальнях. И носил эту тяжесть на сердце, не обсуждая ни с твоей матерью, ни с тобой. А с чужими-то и подавно… Грехи тянут к земле, уже и умереть бы давно надо было, но видишь, жив. Может, и дана мне такая долгая жизнь, чтобы я мучился. Или чтобы думал, наблюдал и пытался в своем последнем дыхании склеить те осколки, которые остались от нашей семьи? Кто знает…

Так вот, главное: нынче велики угрозы — и наши семейные средства не должны послужить против Франции, во зло. Я в долгу перед своей страной. Да и не только перед ней. А Жан-Пьер может с деньгами поступить не на благо Франции. У меня есть все основания так считать. В отличие от тебя, я глаз не закрываю, вижу все без шор и многое предвижу. Война с внешним врагом всегда проще, чем с тем, который внутри, которого сам вырастил.

В общем, короче, я снова хочу ударить по столу, как в молодости: решено! Вы будете жить в нашей квартире, будете, никто на улицу не выгонит. Тебе всего хватит до конца твоей жизни. Еще и твой фонд тебя прокормит, если глупостей по своему обыкновению не наделаешь. А ему, Жан-Пьеру, не хочу ничего оставлять, пока он не вернется в наш мир. Он и сам унаследует, если условия будут выполнены. Он ведь может и не знать всего, о чем я тебе пишу. Даже и не нужно, чтобы знал. Просто умоляю: постарайся его вернуть. А лучше всего, тебе проще, наверное, его вернуть с помощью хорошей женщины. Тобой-то он вертит, как хочет! Мой нотариус покажет тебе все бумаги. Оспаривать, клянусь, бессмысленно. Вон другие оставляют наследство даже приютам для животных. Я же хочу, чтобы наша семья не исчезла. Буду рад даже на том свете, когда увижу свадьбу Жан-Пьера с хорошей девушкой. И все, что добром или злом было мной нажито, станет вашим на века, для будущих поколений и для процветания милой Франции.

Твой любящий и страдающий отец. И не вспоминай меня плохим словом».