Вероника немного восстановила истонченные токи души. Она написала Маржори, что очень, очень плотно занята, поэтому пока о встрече не может быть и речи. Она должна была сама во всем разобраться и принять решение. Вероника не была готова рассказывать ей об окончании эпистолярного приключения в Луизином темном будуаре. Вернее, она знала наверняка, какое встретит осуждение. Но это ее жизнь, Вероникина. А Маржори, если она правильно помнит, предстоит развод. Нет чистоты восприятия, когда ты завершаешь одну часть своей жизни, разочаровавшись в браке и подлизывая рану от зря потраченных на пустозвона лет. Тут любой подруге, готовящейся войти в ту же реку, ты расскажешь исключительно о крокодилах, а не о потоке светлого течения под лунным светом. Нет уж. Не сейчас. А еще Николя… Думать о нем Вероника себе не позволяла. Может быть, потом подумает.
Она продолжала гулять по городу, который немного смягчил свою каменность и теперь равнодушно стелился осыпавшимися листьями.
И вот сейчас у самого входа в подъезд, к которому уставшая Вероника брела все медленнее, как будто шаги давались с большим трудом, ее кто-то окликает. Сначала она пытается обойти препятствие. Вправо-влево.
Вероника поднимает глаза и смотрит наконец перед собой. Молодой человек легко, но настойчиво касается рукава ее куртки. Что он хочет? Кто это? Она морщится.
— Мадам, извините, вы мадам Véronique? Я прав?
— Да, это я, — Вероника останавливается. Лицо парня кажется ей смутно знакомым. — Я вас знаю?
— Да я же Мохаммед! Муму! Помните, я у вас бывал? Давно! И вы были такая милая, поесть тогда приготовили. А я голоден был, как… как лев!
Он улыбается, радуясь тому, что Вероника вроде бы его узнала и остановилась. Теперь она вспоминает его, этого стеснительного и вежливого юношу. Вместе с другими знакомыми Жан-Пьера Муму приходил к ним, когда Луизы не было дома. И она почему-то чувствовала, что и ей не стоило там быть.
Они закрывались в дальней комнате, которая служила Жан-Пьеру кабинетом, а Вероника тогда еще старалась на ролях хорошей хозяйки приготовить закуску, аперитив. Через какое-то время перестала и просто уходила в свою комнату. Гости всегда отказывались. А этот Муму, да, она помнит, пару раз задерживался на кухне и даже как-то поел. Хвалил. Благодарил. Сказал, что его мама делала такую же яичницу с помидорами. А Вероника, довольная, что оказалась полезной, спрашивала его о семье, о жизни.
Пожалуй, она помнит только один такой случай. Жан-Пьер потом вечером за ужином говорил, что Муму — талантливый программист, способен на расстоянии влезть в любой компьютер. Она поинтересовалась, чем они занимаются в его кабинете, потому что вроде бы Жан-Пьер был далек от технологических новшеств. Сейчас Вероника уже не может точно сказать, что ее жених ответил, но больше она не задавала таких вопросов. Ведь право на частную жизнь — тоже неотъемлемая часть цивилизованности, как ей объясняли.
Теперь этот Муму стоит перед Вероникой. На голове капюшон черной толстовки, спортивные штаны с пузырями на коленях, куртка с полуоторванным карманом, многодневная небритость. «Прямо бомж какой-то», — Вероника смотрит с неприязнью. Потом на секунду ей становится стыдно. Она решает послушать, что парень хочет ей сказать. А тот нетерпеливо переминается с ноги на ногу и оглядывается по сторонам.
«Боится он, что ли? Уж не украл ли что-нибудь? Сейчас предложит купить у него ворованное, начнет жаловаться на проблемы, болезни близких, безвыходность. Может, и пригрозить мне, там же было в письме про разное. Я ведь так и не поняла, что не так с Жан-Пьером, а они ведь были тогда вместе. Может, у них какая-то преступная группа»? — мысли вихрем проносятся в голове Вероники, одна ужаснее другой. Она уже не рада, что остановилась. Но деваться некуда.
— Мадам, давайте зайдем вон туда, чтобы не посреди улицы стоять, — просит он совсем не угрожающим тоном, а скорее смущенным, и указывает подбородком на ворота во внутренний двор рядом с дверью в подъезд. — Я вам должен кое-что сказать.
Вероника подчиняется. Ее радует, что он не настаивает на том, чтобы подняться в квартиру. Но сердце все равно стучит. Она кивает, пытаясь показать, что спокойна и вовсе не боится. Почему-то ей это важно — показать. Они входят во двор. Тяжелая дверь за ними медленно затворяется и отгораживает их от внешнего мира. В глубокой арке тихо, шум улицы становится приглушенным, далеким. Парень останавливает Веронику, когда она продолжает путь дальше, во двор, на свет.
— Не надо, постоим тут, тут нормально. Никто не увидит, — говорит он. — Скажите, ведь ваш муж… Он ведь вам еще не муж? Жан-Пьер? Извините, если я вдруг… так прямо в личное, в вашу жизнь…
— Н-н-нет, пока нет, — с удивлением тянет Вероника, размышляя над его словами. — И ничего, конечно… Если в жизнь… Нормально все. А что такое? С Жан-Пьером что-то случилось?
Ей становится страшно и одновременно обнадеживающе. Вдруг и правда что-то случилось, и ей не надо теперь ничего решать… Боль и облегчение — так уже было…
— Я хотел вас предупредить. Может быть, вам это покажется странным, тут не принято лезть не в свои дела, но…
Муму испытывает явное и выпирающее углами неудобство. Он оглядывает арку, дергает молнию на куртке, не знает, куда девать руки. Наверное, уже и не рад тому, что пришел. Он становится похож на скомканный лист, вырванный из несвежего блокнота. Потом снова в упор глядит на Веронику своими мягкими темными глазами. И решительно, будто выбросив или убрав в карманы все ненужное, с силой произносит, боясь того, что или сам раздумает, или Вероника сбежит:
— Не надо вам за него выходить замуж. Я не могу вам все объяснить, но он… Он к вам относится не так, как надо. Вы хорошая, добрая, вы не заслужили… Я уезжаю. В Аргентину. Это страшные люди, я хотел уйти, просто тихо уйти, перестал ходить на их встречи, думал поступить учиться. Знаете, я в компьютерах хорошо разбираюсь, мог бы работать… Но они мне не дадут. Я понял это. Мать отправил в Алжир, там родные, а пенсия французская позволит ей жить безбедно. Надеюсь, что у нее все будет хорошо. Там и родственники еще остались. А я уезжаю… Бегу отсюда, в общем…
Веронике становится жарко. Она расстегивает куртку и приспускает шарф. Что он такое говорит? Кто эти страшные люди? Чего боится Муму? В голове все перепутывается: отрывки писем с откровениями отца, Луизин будуар с украшениями в шкатулке, выбранный замок для церемонии, злая сталь прищуренных глаз Жан-Пьера в его последний приезд, хищно двигающийся нос… Теперь вот и этот вежливый юноша, который от кого-то скрывается…
Она пытается успокоить Муму и дотрагивается до его рукава. Он отводит взгляд. Его смелость испаряется вместе с последними словами. Ей кажется, что он дрожит, что ему хочется спрятаться, войти в каменную кладку арки и исчезнуть. Она чувствует, как страх передается и ей — стадный первобытный ужас неизвестности, от которого слабеют ноги и теряется смысл.
Вероника отступает на полшага и спиной упирается в холодную стену. Дом, куда она с удовольствием столько раз открывала тяжелую дверь, обхватывает ее сверху, сбоку, даже снизу, оплетает подвалами и трубами. Как и Муму, Вероника чувствует себя в ловушке. Она хочет столько всего спросить, но молчит. Она боится открыть еще шире тот ящик Пандоры, куда вылетевшую правду обратно уже не запихнуть. А ведь она так долго не хотела ничего ни слышать, ни видеть… Как Луиза… Она сейчас понимает, что выглядела просто мебелью, тупым шкафом или бессмысленно дребезжащим буфетом со своей аперитивной суетой.
— Они участвуют… Они все в таком движении… Хотя, может быть, просто как протест, протест против несправедливости, ну как русская революция, наверное, — Муму бормочет почти бессвязно. Видя в глазах Вероники ужас, тут же старается придать своему голосу уверенность и немного спокойствия. — Нет, не подумайте, пока, наверное, все не так опасно… Просто звучит, как, как что-то такое, запретное… Но это были обсуждения, разные акции солидарности, сбор денег бедным, нашим братьям… Я бы и не сказал вам, если бы там происходило что-то страшное, — он снова понижает голос и оглядывается. — Но оттуда никого не выпускают. Поездки эти, вы знали? В тренировочные лагеря. Жан-Пьер сначала говорил, что это просто расширение кругозора, изучение арабского языка, погружение в историю ислама… Я тоже был с ними, слушал, верил. Это зажигало. Объединяло. Жизнь наша такая, что каждый, каждый, кто здесь вырос, что-то да может предъявить этой стране. Понимаете, можно легко сыграть на наших чувствах, на очевидном неравенстве, истории колониализма, на бедности в наших семьях… Мигрантских…
— Я тоже мигрант, — неожиданно для себя произносит Вероника. — Мигрантка… Или как? Вот приехала, хочу здесь жить. Но не собираюсь ничего предъявлять… Знаешь, Муму… Извини, я, наверное, тебя перебиваю?
— Нет-нет, ничего, говори! Я был уверен, что вы меня понимаете лучше других. Скажите, ведь тебя, извините, вас хоть раз здесь обидели? Обидели? Franchement! Честно только! Французы ведь не любят никого, кроме себя…
Вероника задумалась. Ей не хочется нападать на ту Францию, которую она, казалось, любила всю жизнь. В то же время она отчасти согласна с Муму: сложно вписаться в новую среду человеку чужому, из другого мира, с иным опытом, убегающему к тому же от памяти, от матери и Веры. Сложно тут «человеку из нецивилизованного мира» — ей вспомнились слова Луизы. Веронику обожгли ярким светом семейные вечера, когда они играли с ней, играли в нее, перебрасывая мячик воспитания от матери к сыну, через ее голову, по ее голове… Она дернулась, отрываясь от стены.
— Нет, обида — это не то слово, — наконец решается произнести Вероника. — Я ведь сама согласилась. Сама захотела стать частью… А все оказалось не таким, как я видела из Москвы. Все другое. Но это ведь нормально, жизнь… Она шире и со своими законами… Их не разглядишь издалека. Их надо потрогать, узнать вкус, примерить на себя… И знаешь, любой иммигрант будет тянуться, переступать через обиды, если знает, во имя чего… Но да, бывает и больно, не без того… Но ты рассказывай дальше, пожалуйста!
Она немного расслабляется и думает о Маржори, которая уж точно не допустила бы обиды. Муму качает головой, желая ей возразить, но не делает этого. Переступает с ноги на ногу. Чего-то ждет? Торопится или собирается с мыслями? Он бросает быстрый взгляд во внутренний дворик, куда пожилая женщина выходит с мусорным пакетом. Выбрасывает его в контейнер и теперь, опасливо оглядываясь на них, убыстряет мелкие шажки, возвращаясь в подъезд.
«Как мышь в нору, — мелькает у Вероники. — Интересно, она знакома с Луизой»? Ей совершенно не хочется, чтобы о ее разговоре в подворотне непонятно с кем стало известно наверху. Муму поворачивается тут же спиной к квадрату серого двора и молчит, дожидаясь, пока за женщиной захлопнется дверь. Слова отскакивают от арочных сводов, как брызги дождя.
— Наверное, мне пора идти. Я постараюсь покороче тебе, то есть вам, все рассказать, — Муму снова дотрагивается до рукава ее куртки. — Я читал, изучал Коран. Я и в детстве его читал. Мой отец и дед читали, говорили… У них он был, знаете, другим, чем… Все, кто с Исамом… Ну там у Жан-Пьера уже другое имя, он взял другое… Неважно, вы ведь не в курсе. Пусть пока так, Жан-Пьер. Так вот они и священные тексты трактовали по-своему… И группы эти для изучения… Многим давали литературу про то, что самое важное, что нужно вернуть себе достоинство… Что мир захватили сионисты, а американцы и французы — их пособники. Извините, если что… Но это было так приятно слышать! Ты начинал чувствовать себя частью целого, близкого тебе, а не брошенным на произвол судьбы, не оставленным, как в школе, после уроков, один на один с враждебным миром… Высокомерным миром, до которого ты никогда не дорастешь… Ведь нет никакого равенства шансов, о котором постоянно твердят наши политики. Я тогда был готов на все ради братства. Знаете, я бы что угодно мог сделать во имя той справедливости, о которой они говорили! Настоящей справедливости!
И я стал одним из них. И я старался быть первым. Понемногу меня стали просить сделать то одно, то другое… Помогали мне с компьютерами, поверили в меня, понимаете? Я получал уважение. А потом я несколько раз принимал людей оттуда, — Муму поднимает палец и указывает то ли на арочный потолок, то ли выше, выше дома, туда, на небо, на бесконечность, туда, где творится история и решаются судьбы. — Оттуда, понимаете? Принимал у себя дома. Отказаться нельзя. Вопросы тоже никто не задает. Надо — значит надо, наша община, наши братья… «Они сделали свои клятвы щитом…» Это из Корана.
Вероника застывает, вся превратившись в слух. Голос Муму нанизывает слова на невидимую нитку, говорит без выражения, на одной ноте, как молитву читает. Сложно. Она старается сосредоточиться и не пропустить ни слова. Бездна открывает свои темные тайны здесь, во дворе шестого лионского округа, и затягивает, затягивает…
— Но ведь Франция столько дает тем, кто… Малоимущим, мигрантам, — с трудом выдавливает Вероника, не желая обидеть Муму. Она не знает, какие слова тут подходят, а какие поставят ее по ту, другую сторону барьера.
«Снобка, снобка, слишком просто тебе все доставалось в жизни, а мир-то вон какой», — злой нерв противно дрожит под коленкой. Но так ли это? Разве ей все доставалось просто, без труда? Веронике приходят на память разговоры с Маржори и ее родными, для которых многое, похоже, однозначно, весомо, близко к земле. А ей никогда ничего не просто. Ее растягивают в разные направления то сочувствие, то тоска, то недовольство, то желание защитить страну, которая становится ее домом. «Вот она, линия соприкосновения — два кривых зеркала, в которых отражается правда каждого, отдельная правда, перекошенная для другого, иногда страшная… Есть ли надежда на то, что найдется хоть лучик общего солнца, способный примирить эти стороны»?
Муму смотрит на нее с явным разочарованием.
— Дает, это да. Дает и презирает. Как прорваться через это? Как смириться с тем, что ты для них, — он обводит рукой арку и немного двор, — человек второго сорта? Чтобы хоть чего-то достичь, надо пройти столько унижений, так смирить себя, baisser la tête… Это совсем не так, как было у вас, в СССР, все равны по-настоящему… Я знаю, я много читал.
— А ты знаешь, что в Советском Союзе в паспортах — ну таких, внутренних паспортах, как удостоверение личности у вас, был пункт о национальности?
— Национальности? — Муму приподнимает брови, и его лоб прорезают морщинки. Он силится понять, что Вероника имеет в виду. — Моя национальность — француз! Я родился во Франции…
— Нет, это гражданство, — Вероника пытается выбраться из путанной терминологии. — Наверное, лучше сказать, что там значилось этническое происхождение или религия… Скажем, у тебя там было бы написано: «араб»…
Вероника хочет предложить ему переместиться в близлежащее кафе, если уж разговор получается таким доверительным. Она уже почти произносит: «А давай зайдем…»
Муму отшатывается от нее. Он наклоняется ближе и говорит жестко, как человек, не желающий слушать никаких доводов:
— Такого не бывает, как вы говорите. Не бы-ва-ет! Извините меня, Véronique, я понимаю, что вы, наверное, не любите свое коммунистическое прошлое, что видите уже в мечтах французский паспорт… Но я не могу долго тут стоять… Я вам сейчас дорасскажу, зачем я пришел. И мы расстанемся, хорошо?
Вероника кивает и наваливается снова спиной на стену. Она устала. Напряжение немного спало. Почти дружеское обсуждение разных историй притушило первый порыв ужаса. Он и не рассказал пока ничего страшного. Она знала, что Жан-Пьер изучает арабский язык, что увлекается философией и читает Коран. Он сам ей говорил и обещал принести облегченный вариант. Говорил, что тогда им будет, что обсуждать… Она согласилась, ведь должны же быть с мужем общие темы… Скорее всего, парень преувеличивает. Небось поссорился там с кем-нибудь и теперь ищет пути отступления. Или все-таки стащил что-то…
Яд познания, та самая правда, которая, похоже, мало кому нужна, уже вползла в сердце. Теперь Вероника не может уйти. Она хочет все понять. Она слушает молодого человека с неким антропологическим интересом. Да, разные формы жизни, люди живут по-разному… Здесь, во Франции, места ведь всем хватит. Вряд ли он сможет чем-то ее удивить…
— Так вот, о людях, которым мы давали приют, abri, — продолжает Муму тем прежним голосом, из которого выпарены все эмоции. — Пока моя мать как-то раз не увидела, что один, который у нас тогда жил, даже не ест. Не надо ничего, сказал. Он только молился, какие-то записи слушал. Сам пил воду и все. Она ему, гостю, как у нас принято, то одно приносила, то другое. Как без еды-то? Вежливый, ничего не скажешь. Очень достойно себя вел, уважительно. Говорил на очень грамотном французском. Как Жан-Пьер. Однажды он вышел ненадолго, и мать наведалась в комнату, чтобы прибрать там, ну и занести туда что-то, чистое белье, что ли… А ей ведь любопытно. Человек чужой, странный, живет в ее доме, к ужину не выходит, не разговаривает. Как-то не по-людски. Она одну брошюру с пола подняла, другую… Maman у меня по-арабски читает… Там такая литература, за которую и в Алжире, и в Марокко, да и много где сразу в тюрьму. Потом заглянула в сумку.
«Я думала, что умру со страху», — она сказала. Буквально прижала меня к стене, прямо там, умоляла, просила больше с ними не знаться. Ее аж всю трясло! Отца подключила. А отец у меня такой человек был… Ух! На заводе работал. Умер в том году. Меня срочно отправили к старшему брату, он живет в Париже, хорошо устроился, работает. В общем, они все в семье очень взволновались. Я ничего не стал друзьям говорить. Сказал только, что уехал по семейным делами. А потом, когда вернулся, уже сам стал присматриваться. А когда меня на концерты и разные молодежные тусовки начали отправлять, чтобы… Ну чтобы я смотрел… Неважно, это уже мои домыслы, к теме не имеют отношения…
Вероника забывает дышать. Ей хочется спросить, что было в этой сумке, зачем концерты, но она не смеет. Она боится услышать ответ. В голове все крутится на бешеной скорости, а потом вдруг стихает. Игрушечная вьюга опадает на дно в том далеком, потерянном где-то на дорогах ее взросления, стеклянном шаре. И части ее нынешней французской жизни складываются, как куски сложной головоломки. Теперь только остается удивляться, как это они раньше не складывались.
Муму смотрит на нее, давая ей возможность подумать, осознать. Вероника, правда, делает последнее усилие, пытаясь ухватить истончившуюся до прозрачности надежду:
— Нет, Муму, постой… Ладно, эти странные люди, пришлые, пусть даже с какими-то страшными брошюрами… Но Жан-Пьер? Он туда случайно попал, ведь так? Или ты его вообще с кем-то спутал… Он же из буржуазной семьи, учился в частной школе… У вас хоть корни…
Муму смотрит на нее с сочувствием.
— Я понимаю, Véronique, это сложно сразу принять. Я ничего не спутал. Жан-Пьер — главный у нас в группе. Для него ислам стал идеологией, знаменем, если хотите… Этому подчинена вся его жизнь — борьбе и жертве. Он говорил: «Такие, как я, помнят, что было в прошлом, все эти воскресные обеды и подарки на Рождество. Но тем сильнее мы ценим то, к чему пришли сейчас, к той истине, которая делает значимой нашу жизнь, определяет нашу цель. Вера в Аллаха дает духовное братство, благодаря ей мы не связаны с нашими корнями, как христиане или евреи…» Я не был с ним согласен — семья многое значит. Но это ведь он к нам пришел, стал братом… И я молчал. А теперь я очень благодарен своим близким за то, что они меня… Как лучше сказать? Вернули, наверное.
— А Луиза, мама Жан-Пьера…
— О, нет, мадам Луиза ничего не знает! Она, правда, в своей ассоциации многим нашим братьям помогает. Документы, жилье там, всякие пособия, деньги для оформления пересылает… Помогает, потому что считает правильным, гуманным. Но похоже, что она не в курсе, куда и на что деньги еще идут. Сын просит ее — она делает. Ну в общем, я не очень точно знаю, как у них там дела поставлены, но то, что вам надо быть осторожной в этой семье, это точно. Вот я и пришел вам сказать. Предупредить. Вы на них не похожи. И мне кажется, что вы зачем-то им нужны, вслепую используют вас, так сказать. Мне мама велела перед отъездом, чтобы я вас предупредил. Я ей рассказывал… Про вашу яичницу, про доброту… Может, и мне будет легче в жизни, если спасу хорошего человека от несправедливости. Вот что она сказала.
Вероника поднимает руку, чтобы остановить Муму или возразить. Изо рта вместе с паром вырывается что-то хриплое, и она откашливается. Парень бережно трогает ее за локоть. Что она хотела сказать, она уже не помнит. Да и нужно ли сейчас что-то говорить…
— Вероника, вы… Вы сильная, правда? Главное ведь — это знать правду, так? Я буду говорить кое-что довольно неприятное. Но последнее. Попить, может, хотите?
Он достает из кармана бутылку воды.
Вероника отрицательно качает головой. Она не будет у него отнимать воду. Кто знает, куда он потом пойдет, есть ли у него деньги… Вряд ли он возьмет у нее, даже если предложить ему ту мелочь, которая у нее есть. Поднимает на Муму глаза и твердо говорит:
— Все в порядке. Продолжай, пожалуйста.
— Жан-Пьер как-то насмехался, болтая с нашими, ну, с теми, от кого я ушел, что, дескать, нашел бабу, которая ничего не понимает. И что скоро у него будет много денег… для дела. И вот еще что. Только вы не очень сильно расстраивайтесь, ладно? У него жена есть, но не оформленная, или даже две. Он хвастался. Одна от него беременная. Он ее в одном из центров подобрал, юную совсем, лет шестнадцати. Они туда часто захаживали — девочки только приехали, им какие-то дальние родственники приглашение делали как членам семьи, воссоединение. Или беженцы…
Ну и через вот такие фонды легче всего… Там и защита, если что, адвокаты всякие, права человека… Вон недавно семью хотели депортировать — приехали, попросили убежище как, знаете, от преследований. Они были откуда-то из России, там регионы такие есть… Как его, еще война там была за независимость… Ну в общем, через пару лет оказалось, что они радикализованные, чуть ли не оружие с взрывчаткой покупали… Их начали высылать, так ассоциация какая-то встала стеной. Дети, сказали, уже в школу пошли, как можно высылать? В общем, оставили их во Франции. Ну может быть, правильно: дети вырастут хорошими людьми, благодарными за приют…
А этим, которые уже проверенные беженцы или женщины одинокие, то жилье потом дают, помощь, лечение бесплатное. Да все бесплатное! Поначалу они в центре всего боятся, молчат, прав не знают, часто и по-французски не говорят. Делай с ними, что хочешь. Каюсь, я тоже с ними ходил пару раз. Чувствуешь себя вершителем судеб, а они на тебя молятся. Жизни не знают. Как решишь, так и будет. Боятся, не перечат. Теперь стыдно.
А вот жениться, официально жениться ему зачем-то надо на вас. А дальше — как Аллах решит, все в его руках… Альхамдулиллях… Вот так он говорил. Ладно, пошел я. Не говорите никому, что меня видели. Надеюсь, что в Аргентине я смогу устроиться и жить нормально… Может, пересечемся еще когда-нибудь…