Вероника очнулась, когда ее рука автоматически потянулась к настольной лампе. Читать, почти угадывая слова, становится сложно. Совсем стемнело. Который час? Она смотрит на часы в свете уличных фонарей. «Боже мой, сейчас уже вернется Луиза»! Она вскакивает. Кресло с деревянным стуком отъезжает по неровному паркету и упирается в шкаф. Тот возмущенно стеклянно охает.
Вероника быстро убирает тетради в ящик, подравнивает стопку, не уверенная в том, как все лежало до ее прихода. «В следующий раз надо быть внимательнее! — говорит сама себе. Потом дрожащими от волнения руками запирает непослушный ящик на ключ, придвигает кресло к столу. Тоже непонятно, как оно стояло раньше. Но это уже неважно, вряд ли сама хозяйка комнаты помнит такие мелочи. К тому же Луиза последнее время выглядит почему-то рассеянной, ушедшей в глубь себя.
Вероника прислушивается. Тишина, полная вечерней грусти, сливается с темнотой. Только большие часы отбивают секунды, и они падают, невидимые, с неизбежностью конечности всего на этом свете. Гильотина времени. Вероника выбегает в коридор и там включает свет. Ключ горячо приклеился к ладони. Она возвращается в будуар. Время еще есть. Но сколько, кто знает? Убирает ключ в шкатулку, заваливает цепочками, трясет резной ящичек для создания внутреннего беспорядка. Останавливает свою руку в желании потрогать выпуклые цветы на лаковой крышке и выходит из комнаты. Пора, пора. Дверь, скрипнув, будто жалуясь кому-то невидимому, за ней закрывается.
— Véro, ты заходила ко мне в будуар? — спрашивает Луиза после ужина.
Голос ее доносится откуда-то изделека, наверное, из темно-бордовой комнаты. Веронике не нравится такое сокращение ее имени, но сейчас она даже не обращает внимания. В конце концов, материна Вера, Луизина Véro… Круг замкнулся.
Ее сердце с уханьем падает вниз. «Спокойно, тихо, считаем до пяти», — говорит она себе и выключает воду на кухне.
— Да, Луиза, я… Я хотела у тебя там вытереть пыль! — кричит, справившись с дрожащим голосом, в пещерную глубину квартиры.
Она вспоминает о тряпке. Вот растяпа, растяпа!
— И что? Вытерла? А то я тряпку нашла, а пыль, похоже, где была, там и осталась!
— Нет, нет, дорогая Луиза! Успела все же немного вытереть! Там столько пыли! Откуда ж она постоянно налетает? И ведь это при том, что окна закрыты! А потом телефон зазвонил, и я побежала… Вот даже тряпку забыла… Извини, что я такая несобранная…
Вероника старается заболтать, притушить страх. Вроде бы это ей удается. И она ничего не разбила, потому что вовремя поставила чашки на столешницу.
Издалека доносится Луизин сниходительный смех. Он приближается вместе с ее отяжелевшими в последнее время шагами. Мадам появляется на кухне с тряпкой в руках.
— Не надо у меня убирать, — говорит она. Вероника видит, что Луиза выглядит уставшей, напряженно озабоченной. Раньше, за ужином, она пыталась это скрыть. — Там столько разных мелочей! Я сама. Вроде бы уже тебе говорила, нет? Если хочешь помочь с уборкой, то можешь пропылесосить салон. Или вот тут, на кухне, всегда есть что поделать. А кто звонил-то тебе? Поэтому и ужин не был готов, когда я пришла? Небось опять твоя барменша?
Веронику радует вопрос мадам о Маржори. Раньше она бы обязательно вскинулась на «барменшу», защищая и Марж, и свой выбор друзей. Теперь же она бросается рассказывать с энтузиазмом о том, что подруга решила развестись, бар свой закрывает, а пока живет у брата. В свое воодушевление Вероника прячет волнение и дрожь — звучат одинаково.
Рассказ находит у мадам живой отклик, которая тоже разводилась, тоже жертва мужского вероломства или невнимания, или жестокости, или… Да мало ли чего! Главное — вон, хоть и барменша, а тоже женщина. И как ни рвись, как ни заявляй о своей эмансипации, падать приходится одинаково: беда с этими мужиками — и не говори! — у всех схожая…
Вероника понимает, что нехорошо обсуждать с Луизой дела Марж, но разговоров про развод и проблемы, с ним связанные, хватает на целый вечер. И она рада, что нашла такую тему. Они с Луизой потом даже открывают бутылку любимого Côtes du Rhône, и мадам, отпуская восвояси дневные заботы, снова пускается в воспоминания о своей юности и обманах.
Несколько дней Вероника не решается войти в Луизину спальню в ее отсутствие. Читать тетради надо только там, не вынося из комнаты. Она понимает, что нащупала то самое, потайное, скрытое ото всех. И вытащенное на свет из старого скрипучего ящика стола, оно если и не даст ей карт в руки, то в любом случае приоткроет завесу над семейной историей. То, что отец оказался предателем, она поняла с первых страниц. Да-да, он был не героем Сопротивления, как любила рассказывать Луиза, а тем, кто выдал товарищей. Именно это предательство, видимо, тяготило его всю жизнь, мучало ночными кошмарами и дневным ожиданием возмездия. Оно оказалось настолько тяжелым испытанием всей его жизни, что заставило открыться дочери перед смертью. И самое главное — никто, кроме Луизы, похоже, об этом не знает.
Веронике не терпится читать тетради дальше, но надо немного выждать. Терпение, терпение, говорит она самой себе, не позволяя подходить к двери будуара.