Вероника не звонит Маржори несколько дней. Тогда, после устричного вечера и разговоров в машине, когда она наконец открыла дверь и вошла в темную прихожую, Луиза еще не спала. Заметив полоску света от ночника, Вероника хотела было к ней зайти, чтобы попросить прощения за поздний приход, спросить, как мадам провела вечер, но услышала звук выключателя. Квартира, насупленная и затаившаяся, поставила точку в уходящем дне. Вероника прошла на цыпочках наощупь к себе в комнату и только тогда зажгла лампу. Долго не могла заснуть. Ощущение праздника остыло, и из плотной подозрительной тишины вылезали то последние слова Марж, то вопросы ее брата, то чувство вины, то мокрый холод устрицы, которая вдруг оживала. Скользкое тельце подмигивало, а потом вылетало перламутровой звездочкой из раковины и из ее рук…
На следующее утро Луиза была приветливой и с интересом расспрашивала о вечере в Les Halles. Вероника рассказывала, понемногу увлекаясь, но внимательно следила за Луизой. Вот она застыла на ее словах о семье Маржори, повернувшись к Веронике спиной. И от этой спины при внезапной парусекундной остановке с чашкой в руках исходила настороженность, или презрение, или недовольство, или ревность. Скорее всего, коктейль из всех этих ингредиентов понемножку. Ясно одно: Луиза недовольна и будущей невесткой, и ее объявившимися друзьями. И никакая улыбка этого не прикроет. Руки мадам делали много разных мелких движений, чтобы скрыть то ли волнение, то ли раздражение. «Пусть, — подумала Вероника, — моя жизнь ей не принадлежит. Им…»
Уточнив, какие у Вероники планы на сегодня, спросив, не согласилась бы она помочь ей вечером с бухгалтерией, Луиза собрала сумку и выплыла на лестницу.
— Позвони мне, когда закончишь! — попросила вдруг Вероника. — Мы… Мы могли бы прогуляться… Или выпить кофе!
Луиза махнула ей рукой и улыбнулась на этот раз естественно, даже тепло.
Так проходят дни. Вероника, оставаясь дома одна, не перестает размышлять о словах Маржори. Для нее уже не стоит вопроса, искать или нет ответы на многочисленные «почему». Она боится больше всего даже не того, что если начнет открывать папки и ящики, то не услышит возвращения мадам и будет застукана за столь неприглядным делом. Она опасается того, что и вправду что-нибудь найдет. И это разрушит такой хрупкий, шатающийся, но все же еще шагающий вперед мир ее надежд. Она устала собирать осколки.
Вероника стоит у окна и глядит на пустынную улицу. Она никогда не бывает темной, только чуть спящей, чутко и неглубоко. Где-то веселая компания возвращается с той стороны Роны по мосту. За ней шлейфом расплескиваются девчачий смех и юношеские звонкие «да ладно вам, пошли ко мне!» и «рано еще! Завтра кому-то в университет? Мне нет!»
Веронике становится немного завидно. Ей тоже хочется куда-нибудь бежать по ночной и нестрашной улице, растворяясь в юности, влюбленности и бесконечности жизни. И чтобы ее шутливо прижимал бы к себе без всяких пошлостей смешливый юноша, то и дело переходящий на солидную походку и серьезность. Нет, у нее и раньше такого не было. Не было этой свободы. Не было нестрашных вечерних улиц. Были быстрые, с оглядкой, перебежки от троллейбуса к подъезду, осторожный щелчок замка. «Открывай только на цепочке! — требовала мать. — Это кто там? Никого? И да, поднимайся пешком, на лифте не стоит». А эти… непуганные… В их крови, полной гемоглобинной свободы, нет такого химического элемента как страх. Здесь до недавнего времени, как рассказывала Маржори, и двери-то не запирали.
В комнате, где так мало осталось от подростка Жан-Пьера, Вероника сажает себя к компьютеру, занимает руки и голову работой. Отвечает на телефонные звонки от Юлии-Жюли, которая снова и снова присылает ей документы для перевода и ни слова не говорит об оплате.
— Ну что, решилась наконец заявить на своего мужа-насильника? Ты его по-прежнему боишься? — накатывает она с напором прорвавшейся канализации. — Я тебе уже присмотрела эту, ну, комнату, стоит по-божески. Правда! Недорого, блин, возьму! А за помощь со всякими типа документами, с очередями в префектуре потом расчитаешься. Не тяни!
Поначалу Вероника еще поправляла Юлию. Убеждала в том, что бывший муж ни разу на нее не поднял руки, но потом оставила эти попытки. Просто отнекивалась и старалась, если получалось, сменить тему. Появлялось, конечно, подтачивало, как жучки дырочками в паркете, противненькое искушение ему отомстить. Тут и тетушка подсуетилась — рассказала недавно, что он заходил забрать какие-то книги. «Я отдала, — отчиталась она, — правильно? Он сказал, что это его книги».
Бывший муж поведал, даже невзирая на демонстративно не предложенный пожилой женщиной чай, что они с новой женой собираются в Германию.
— Насовсем! У моей супруги, — он сделал важную паузу, — там живут родственники. Они уехали еще в начале девяностых и прекрасно устроились. Я смогу с ними тоже гонять туда-сюда автомобили, прибыльное дело! А может, и по специальности устроюсь, как только выучу язык… Тут-то что сидеть? Перспективы небольшие, своего жилья у нас нет… Сегодня, когда Россия устроила черт знает что в Грузии, можно легко получить иммиграционный статус не согласного с режимом!
— Вот на что пошли наши денежки! — в сердцах восклицала тетушка. — Чтоб им там ни в жисть не кататься, как сыру в масле! Прости господи, нехорошо говорю. А если подумать, бесчестно стрясти с тебя такую огромную сумму — это разве хорошо? И причем тут Грузия? Просто родину предают. И все! Вон теперь, посмотри, границы открыты, все туда-сюда шастают… Тут не устроились — думают, что там все сложится. Нет, я не про тебя, ты не такая, — тут же спохватывается. — Я-то все больше с людьми, в нашей церкви, а новости разные как-то мимо… Политика — это не для нас. Кто там в курсе, что в этой Грузии происходит? Но если что-то и происходит, то властям виднее…
Да, обвинение будущего иммигранта в насилии могло бы осложнить жизнь в любой европейской стране. «У моей супруги», — отметила Вероника с привкусом горечи и брезгливости. Она пережевывала это искушение, как сухую корочку хлеба. Потом как-то вечером запила его бокалом вина, махнула рукой и проснулась утром здоровой и от мести, и от воспоминаний. Благодарила Юлию за заботу, но бессменно отказывалась от предлагаемого ею пути.
— Тебе нужны права, как каждому этому, человеку! И их надо взять! — повторяла новая знакомая слова, которые Вероника слышала не раз от Маржори. — А статус беженца как бы даст сразу все! И никто проверять не будет! Я вот тут и офис себе огроменный сняла! Теперь сдаю по этим, ну, частям — и все мне платят, а я типа бизнесвумен. Тут бизнес на полу валяется, особенно с дебилами-французами! Да и наши тоже дураки. Все мелочовкой побираются. Полы моют по-черному, чтобы социалка не заканчивалась, пельмени лепят, книжками, блин, подержанными торгуют… Отстой в общем. А я и пособие, и бизнес! Главное — знать, как и кем прикинуться, и, ну, разную инфу получить. Я вот тебе такое, ну, важным делюсь — помогаю за просто так! Мы ж с тобой можем и это, что-то вместе замутить! У тебя вон, французский, как этот, родной в общем!
Юлия тараторила, не делая пауз, добавляя ярких эмоций, как химический усилитель вкуса. Вероника воспринимала ее уже как неизбежную, но незлую форму жизни. Кто знает, как все сложится? Вполне вероятно, она когда-нибудь получит мало-мальские денежки за переводы или откроет какие-то возможности легального заработка.
В этот раз что-то, какой-то вспыхнувший огонек в словах новой знакомой вдруг выводит Веронику из отстраненной смиренной задумчивости. Обычно ее туда погружает поток сознания Юлии, подскакивающий на камешках нецензурности. Вероника прислушивается. Юлия-Жюли тем временем с гордостью сообщает:
«А офис я нашла знаешь как? Одна идиотка, тоже из наших, беженка, Лизой зовут, cherchait, искала в общем, место для салона то ли массажа, то ли всяких этих, знаешь, ну, сейчас это модно, косметических процедур. Напланировала, распланировала… Мне-то, блин, насрать, что она там планировала. Тут каждый за себя. Но типа вежливо. Мы в этой, нашей русской церкви встретились. Ты еще там того, не была? Я, ну, тебя обязательно возьму с собой! Тут дело не в этой, как ее, не в службе, не в религии. Хотя и это тоже, оно ведь, это, ну, объединяет. А главное — тут нехилое общество как бы собирается!
Так вот, ну мы встретились, познакомились. Я-то девочка немолчаливая, заговорила ее. Новая душа тут, ничего-то, бедолага, не знает! Думала, ей эти, переводы наши с тобой подсунуть, ну, чтобы она нам дала документы типа переводить. Этого же всем до хрена как требуется! А мы-то с тобой как бы недорого берем! Вижу, она не особо с кем говорит, так держится, одиноко, тухло в общем. Хреново, думаю, бабе! Вот и решила: ладно, помогу человеку! Мало ли что… Так оно в результате и вышло! Никогда ведь блин не знаешь, как, это, карта типа ляжет! Повела ее в кафе потом, ну она и раскисла. «Добрая вы, Юлия, — говорит, — мне так мало хороших людей здесь попадалось! Все только за себя, за свою выгоду. А вот вы…»
Тогда она мне и рассказала про идею с этим, как его, с салоном. Спрашивала, где ее, ну, юридическую консультацию подешевле получить, чтобы все, как надо, по правилам этим, честь по чести. Наивная такая! Я умирала со смеху! Ну понятное дело, про себя, в этом, ну, внутри в общем. Наобещала ей, прикинь, с три короба, велела как бы затихориться, сбледнуть с радаров и ждать от меня того, звонка, ну, сигнала. А потом, пока она от меня юристов ждала, я тот офис по ее описаниям типа локализовала и хозяину дала денег. Caution. Ну как застолбила! Задаток, вот. Побольше и сразу. И офис мой. У меня, кстати, и эти, нотариусы уже тоже свои есть, если оно надо»!
Вероника всегда теряется от такого напора. А рассказ про «беженку Лизу» — может, это та самая? — ее задевает за живое. Но она молчит, просто слушает. Юлия своей нескончаемой болтовней ей всегда открывает, сама до конца не понимая, разные ходы-выходы и — чем черт не шутит — возможности трудоустройства в Лионе. Так, например, она как-то поведала, что здесь открыт офис европейского телеканала и там есть команда русских журналистов.
— Так у меня нет журналистского образования! — Вероника исхитрилась быстро вставить пару слов, а у самой сердце уже подпрыгнуло. — Вряд ли меня туда возьмут.
— Да там его почти ни у кого нет! Они еще, это, больше любят не журналистов, а просто с хорошим, ну, образованием, чтобы грамотные были в общем, писать умели, — Юлия снова затараторила без пауз. — Я сама туда бы пошла, но диплома нет не только журналистского, у меня его на фиг никакого нет. Хотя у той знакомой его тоже нет, какие-то курсы заканчивала при универе, ну МГУ, но как она могла диплом толком получить, если уже лет в двадцать сюда перебралась? Сколько там, это, учатся? Типа пять лет, блин, как минимум? Вот-вот! Но она ушлая вся такая, как-то туда всунулась. Сначала на время, знаешь, иногда, на эти, как их, замены. Как это называется? Фрю… фрюленсер? Да, фрилансер. А потом и спрашивать позже никто не стал. Народу тут с русским языком хватает, а двух слов связать, это, литературно, мало кто может! Тут она типа и подвернулась, увидела, это, объявление в газете. Поначалу им кто угодно был нужен, дырки как бы прикрыть, нет, заткнуть, вот… Ну а потом она в гору пошла, разными путями, ну ты понимаешь… Чего у нее не отнять — это французского. Так и у тебя он типа тоже в идеале!
С местными профсоюзами можно любому бездарю, если правильно эту, как ее, стратегию разработаешь, не только, ну, контракт получить, но и места козырные занять. Тут детьми, блин, потрясешь, там разводом разжалобишь, дескать, вот ведь, тяжелое положение. Тех, кто просит, все любят… А то еще доносом типа не побрезгуешь — знающий-то человек по сторонам мало, блин, оглядывается, он-то работой увлечен… Всегда найдется, где этот, прокол допустил, что нетолерантно вякнул, не того похвалил… Тут пипец и накроет… Так что, если ты, того, захочешь, — добавила Юлия-Жюли, — я вас познакомлю. Из первых рук все сама, это, узнаешь. Только не умничай больно — люди этого не любят. А еще лучше — ты сама на них выйди, без этой шалавы, ну моей знакомой. А то она толком-то и не поможет, но лишь обосрет тебя из конкуренции.